Шрифт:
Папа даже побледнел от возмущения:
«Я русский, и как бы трудно нам всем сейчас здесь ни было, я никогда не покину свою Родину!»
Не помню, кто был этот «предлагавший», папа долго волновался, вспоминая этот разговор…
Последние два года у него почти совсем высохла кисть правой руки, он не мог уже работать без муштабеля.
Как-то он сказал: «Смотри, как запали мускулы, совсем высохла…»»
Как-то посетители Эрмитажа наблюдали небывалое.
На белую мраморную лестницу был положен дощатый помост и по нему на руках подняли и повезли в музей в кресле-коляске улыбающегося человека.
Это был Кустодиев.
Друзья решили сделать ему подарок…
Художник писал после посещения:
«Был в Эрмитаже, и совсем раздавили меня нетленные вещи стариков. Как это все могуче, сколько любви к своему делу, какой пафос! И так ничтожно то, что теперь, с этой грызней «правых» и «левых» и их «лекциями», «теориями» и отовсюду выпирающими гипертрофированными самомнениями маленьких людей.
После этой поездки я как будто выпил крепкого пряного вина, которое поднимает и ведет выше всех этих будней нашей жизни: хочется работать много-много и хоть одну написать картину за всю свою жизнь, которая могла бы висеть хотя бы в передней музея Старых Мастеров…»
А ведь это писал художник, автопортрет которого наряду с выдающимися художниками Европы был заказан и экспонирован знаменитой галереей Уффици во Флоренции.
«Конечно, — говорил Кустодиев, — надо знать мировое искусство, чтобы не открывать америк, не быть провинцией, но необходимо уметь сохранить в себе нечто свое, родное и дать в этом нечто большое и равноценное тому крупному, что дает Запад. Ведь и Запад у нас ценит все национально оригинальное (и, конечно, талантливое), например Малявина…»
Но это не означало, что Кустодиев не любил новое в искусстве Запада.
Живописец изучает произведения импрессионистов…
«Конечно, натюрморты Ван Гога прекрасны — особенно букет астр на красном, как запекшаяся кровь, фоне — они красивы так, как картины старых венецианцев.
А Ренуара Вы напрасно не любите…
В Париже он очень хорош, я его много видал и очень люблю. А какой он чудесный в Москве у Морозова?!»
Кустодиев был мудр, он понимал, что жить в XX веке, не изучив достижения импрессионистов, живописцу нельзя.
… Прошло более шестидесяти лет…
Где сейчас многие сотрясатели тех времен?
А звезды русской живописи — Суриков, Рябушкин, Нестеров, Кустодиев — разгораются все ярче и ярче.
Г. Горелов. Портрет М. Грекова. Фрагмент
МИТРОФАН ГРЕКОВ
Раздольные южные степи. Алое от пожарищ небо.
Летящие навстречу светлой победе конники. Жестокие сражения. Жаркий огонь кавалерийских схваток.
Пылающие сердца всадников Великой Революции. Тяжкий ратный труд. Марши побед.
Все, все это звучит в полотнах Митрофана Борисовича Грекова — крупнейшего советского баталиста, создавшего в своих холстах летопись бессмертных лет гражданской войны, запечатлевшего саму жизнь, без прикрас, во всей полноте ее тягот, крови и лишений.
Его картины честны и реальны, по ним можно воссоздать историю боев с белогвардейской контрреволюцией на юге нашей страны.
Живописец положил начало советской батальной школе, отразив в своих полотнах сам дух времени — эпохи непередаваемого по взлету массового героизма.
Творчество мастера — суровая правда будней, которую он писал с той же страстью, как будто сам переживал все эти вихревые штурмы и атаки. Можно только поражаться тому чувству меры и такта, которыми обладал художник, изображая необычайно динамичные боевые сцены, до отказа насыщенные экспрессией и яростью сражений.
Греков… Это звенящие медные трубы буденовцев, выгоревшие ковыльные степи, сумятица переправ, летящие с оголенными шашками кавалерийские лавы и пыльное марево знойного донского полдня.
Все это крепко, темпераментно и сочно написано, так, как мог написать только живой свидетель, очевидец, современник, влюбленный в свое время, в своих героев, отдавший до конца весь свой дар делу показа исторической правды незабываемых дней, весь жар своего честного сердца.
«Детство я провел в трудовой семье земледельцев, — пишет Греков. — Мои впечатления были: сельский быт, степи, лошади, волы… Уклад жизни нашей был трудовой…»
Юные годы художника окрашены ярким колоритом Донгци-ны, казачества, вольных полынных просторов. Хутор Шарпа-евка, где родился будущий живописец, был той каплей воды, в которой отражался весь непростой мир начала 80-х годов XIX века.