Была еще одна замечательная особенность Пименова: не только остро видеть, но уметь долго отбирать главное, ему лишь одному нужное. Этот метод требовал огромной работы.

Сам художник рассказывал об этом в присущем ему ироническом тоне.

Ведь художник, особенно жанрист, всегда должен быть немного зевакой — без остановок, впопыхах ничего толком не увидишь. Вся огромная сила жанра заключается в умении худож-

Эскиз занавеса к спектаклю «Дама с камелиями» А. Дюма ника увидеть большие события жизни в обыкновенных, прозаических положениях.

Приходит на память прочитанное у блестящего мастера итальянского кино Микеланджело Антониони:

«Выбирая натуру для съемок, я обхожу сотни улиц. Наконец, останавливаюсь на одной. Снимаю ее. А в итоге получается, что она выглядит, как и все остальные, как бы символизирует все улицы, улицы вообще…»

Сам Пименов в своей книге «Необыкновенность обыкновенного» пишет:

«Как всякий человек, художник подвержен делам житейской прозы, но всей душой, всем сердцем и своей профессией он настроен на поэзию жизни. Он видит и понимает, потом отбирает и очищает ощущения жизни от существующих, но маловыразительных положений, прессует прозаизмы до плотности собирательного образа…»

Может быть, именно эта поэтическая многоплановость искусства Юрия Пименова и высокая афористичность образа «Одинокой продавщицы цветов», достигающая большого социального звучания, — все это вместе и увлекло молодого сценариста.

Мастерская художника небольшая, с гладкими, серыми, спокойными стенами.

В углу у окна столик, над ним репродукции — «Сикстинская мадонна» Рафаэля, Вермер Делфтский, «Владимирская божья матерь», киевские росписи Врубеля, портрет Гойи, «В саду» Эдуарда Мане, «Собирательница колосьев» Милле.

На столике ваза венецианского фиолетового стекла — мурано. В вазе черные и белые перья страуса. Полка с книгами.

Монографии, письма Ван Гога, «Чаплин».

Юрий Иванович Пименов в коричневой фуфайке, серо-голубых спортивных брюках, коротко стриженный, мягко движется по мастерской, переставляя холсты.

Рассказывает о картинах. Его руки, живые, все время в движении. Один жест — и все понятно. Ставит на мольберт работу.

Портрет Татьяны Самойловой в роли Анны Карениной.

— Я пишу серию портретов современных актеров в костюмах их героев, подчеркивая контраст современного, сегодняшнего лица артиста с историческим, далеким костюмом.

«Таня Самойлова в роли Анны Карениной».

Не без гордости показывает новый холст автор. На большом полотне грустная Анна в вечернем Платье. Она сидит, сложив руки на коленях, и взгляд ее полон тоски.

— Вы знаете, я хочу писать серию картин под названием, конечно, условным «Страсти 60-х годов XX века».

Вот еще холст. В березовой роще, трогательной и чистой, танцуют твист тоненькие, как березки, девочки и мальчики.

— А знаете, твист куда чище и целомудреннее, чем танцы, которые мы танцевали в годы моей молодости, когда звучали томные танго со вздохами или с жаркими объятиями фокстроты.

Годы моей молодости, как и пора юности, конечно, замечательное время. Я еще ни разу не встречал ипохондрика, который не вспоминал бы свои двадцать лет как сказку.

Представьте себе такую картину: по булыжникам Якиманки два молодых парня тащат огромный холст — мою первую большую картину «Лошадь». Эти молодцы — художник Вильяме и ваш покорный слуга.

Мы принесли холст в помещение против Музея Революции, где открылась первая дискуссионная выставка. Когда выставка закрылась, я свою нелепую «Лошадь» подарил знакомой Вильямса, и она использовала ее как коврик. Но дело ведь не в этом. На выставке было много чудес.

Поражал один экспонат: в него были вделаны настоящие часы, и тут же рядом звонил звонок, приводящийся в действие мотором. Его изобретатели гордо именовали себя «конкретиви-стами».

Об этом хорошо бы сейчас помнить той молодежи, которую соблазняют «новации» поп-арта, всего-навсего повторяющие давно пройденное.

Мы ходили по пустым залам (нашу выставку не очень-то посещали) и из озорства частенько играли в самодельный футбол.

Это все можно вспоминать как милые чудачества юности.

Но настал момент — а это было в начале 30-х годов, — когда по-новому, жадно потянулся к натуре, к жизни.

Дело дошло до того, что я безжалостно уничтожил свои ранние работы…

Стюардесса.

За окном залегли синие сумерки, зажглись огни в новых домах на Масловке.