Козельский уехал делать последнюю попытку.

Инна Николаевна уложила Леночку спать и в ожидании Никодимцева ходила взад и вперед по комнате, со страхом думая об объяснении, которое она должна иметь с ним. Его заступничество произвело на нее сильное впечатление и в то же время обязывало ее рассказать про свою жизнь…

«Но только не сегодня и не сказать… лучше написать».

Эта мысль несколько успокоила ее. По крайней мере сегодня он еще будет такой же любящий, добрый.

Пробило девять часов. Никодимцев не ехал, и Инна Николаевна то и дело подходила к окну, из которого был виден подъезд, и всматривалась, не подъедет ли Никодимцев. И в голову ее лезли мрачные мысли. Ей казалось, что Никодимцев более никогда не приедет, что он узнал, какая она, и что она лишится единственного друга, которого так неожиданно послала ей судьба.

— Вам письмо, Инна Николаевна. Курьер привез и спрашивает, будет ли ответ? — доложил лакей, подавая на маленьком серебряном подносе письмо.

«Он не приехал!» — подумала Инна Николаевна.

И сердце ее тревожно забилось, когда она вскрыла большой конверт, в котором находилась зелененькая паспортная книга.

Но лицо ее просветлело, когда она прочитала маленькую записочку, в которой Никодимцев извещал, что, несмотря на желание узнать лично о здоровье Инны Николаевны, он не решается ее беспокоить в день ее переезда и просит позволения приехать завтра, чтобы лично сообщить приятные известия о возможности развода.

Повеселевшая, она тотчас же написала ему:

«Спасибо, горячее спасибо. Приезжайте завтра. Буду ждать».

— Положительно, мама, Никодимцев образец порядочности! — проговорила Инна Николаевна, входя в столовую.

— А что?..

— Прочитай его записку и оцени деликатность его неприезда…

— Да… вполне приличный господин. И радостную вещь сообщил. Спасибо ему.

— Какую? — спросила Тина.

— Что привезет приятное известие о разводе.

— Гм… Как, однако, твой корректный чиновник торопится с твоим разводом.

Инна Николаевна промолчала.

— Ты что этим хочешь сказать, Тина? — простодушно спросила Антонина Сергеевна.

— Хочу сказать, что он старается для себя…

— То есть как?

— А так… Влюблен в Инну и, наверное, сделает ей на днях предложение…

Мать вопросительно взглянула на Инну. Та полушутя сказала:

— У Тины фантазия большая, мама. Вот и все.

В это время вошел лакей и, обратившись к Тине, сказал:

— Вас, барышня, какой-то студент спрашивает, Скурагин.

— Первый раз слышу фамилию! — удивилась Тина.

— Очень бедно одетый, в летнем пальтеце… Зазябши. Прикажете отказать?

— Просите в гостиную.

— Я ему пришлю чаю, Тиночка! — сказала Антонина Сергеевна.

Тина вышла в гостиную.

Через минуту из-за портьеры показался черноволосый, худощавый студент, в очень потертом форменном сюртуке и в стоптанных сапогах, замечательно красивый, серьезный и несколько взволнованный.

— Скурагин! — произнес он твердым тоном.

И, взглядывая на молодую девушку своими прелестными большими черными глазами строго, почти неприязненно, протянул ей первый зазябшую красную руку и спросил:

— Вы Татьяна Николаевна Козельская?

— Я! — ответила Тина.

И, пораженная одухотворенною и, казалось, несознаваемою молодым человеком красотою его бледного строгого и мужественного лица и в то же время недовольная, что он, подобно большей части мужчин, не испытывает ни малейшего обаяния ее вызывающего, хорошенького личика, она кокетливо ему улыбнулась, словно бы хотела расположить студента в свою пользу этой улыбкой и сказать: «Погляди, какая я хорошенькая!»

Но студент не только не сделался от этой улыбки приветливее, а еще холоднее и строже произнес:

— Мне надо с вами поговорить. Здесь можно? — нетерпеливо прибавил он, бросая взгляд на полуоткрытую дверь в столовую.

Заинтересованная этой таинственностью, Тина сказала:

— Пойдемте в кабинет отца…

И, когда они вошли туда, села на кресло и, указывая на другое, сухо бросила:

— Присядьте.

Но студент не сел.

— Я к вам по поручению Бориса Александровича… Он просит…