Она пила кофе и часто взглядывала на отца. Он, видимо, был не в духе и чем-то встревожен и рассеянно читал газету, очевидно, думая о другом. Он не рассказал ей, как провел вечер и почему поздно вернулся. Подруги ушли от нее вчера в одиннадцать часов, а папы не было…

«Что с ним, голубчиком? — думала в тревоге девочка. — Вчера он был такой веселый, а сегодня…»

— Ты разве хлеба не хочешь, папочка? — спросила она, заметивши, что отец не притронулся к нему.

— Нет, Шура, не хочется…

— Ты, верно, плохо спал?..

— А что, милая?

— Да ты сегодня какой-то сердитый… Уж не на меня ли?

— Что ты, деточка? За что на себя сердиться?.. Я, видишь ли, вчера был в больнице… Там умер брат Веры Александровны, Борис Александрович… Ну вот и отразилось неприятное впечатление от гибели молодой жизни! — объяснил Ордынцев, не смея сказать дочери об истинной причине его мрачного настроения. Не станет же он позорить мать в глазах дочери. Пусть она никогда не узнает ничего позорного для матери.

«А Ольга?» — подумал Ордынцев и вспомнил пререканья между матерью и дочерью, когда они вернулись с фикса у Козельских и он слышал их из кабинета…

«Ольга, наверное, догадывается… И Алексей тоже!» — решил Ордынцев, и это его взволновало еще более.

«Какой хороший пример для Ольги!.. Она уж и так порядочно испорчена, а теперь что будет с ней?!»

И он ничего не может сделать! Ничему помешать, что бы ни случилось!

Раздался звонок.

Ордынцев взглянул на часы. Было половина одиннадцатого.

«Аккуратен, как хронометр!» — подумал Ордынцев.

— Это, верно, Алеша, папа! — сказала Шура, выбегая в переднюю, чтоб встретить брата.

— Наверное, он! — проговорил отец, откладывая в сторону газету.

Он не испытывал ни малейшей радости в ожидании сына, но когда он вошел, по обыкновению свежий и чистенький, красивый со своими большими серьезными голубыми глазами и тонкими чертами изящного лица, щегольски одетый в длиннополом студенческом, сюртуке, — отцовское чувство невольно сказалось в смягченном взгляде и в просветлевшем на мгновение лице.

«Молодец!» — невольно пронеслось у него в голове и отозвалось на сердце.

— Здравствуй, папа. Здоров, надеюсь! — проговорил свое обыкновенное приветствие Алексей.

И, пожавши протянутую ему руку, сел против отца и прибавил:

— Ольга и Сережа кланяются тебе и извиняются, что не придут сегодня к тебе. Ольга едет в концерт, а Сережа, по обыкновению, что-то долбит…

О матери он не обмолвился ни единым словом.

— Спасибо за поклоны. Здоров, как видишь… Кофе хочешь?

— Благодарю, не хочу. Только что пил! — с обычной своей основательностью ответил молодой человек.

— Выпей, Леша… Я тебя прошу, выпей… Попробуй нашего кофе! — почти умоляла Шура в качестве хозяйки, желавшей похвастать кофе, который казался ей совсем не таким, какой пьют другие, а каким-то особенно вкусным.

Алексей не понял или не соблаговолил понять, сколько удовольствия доставил бы он маленькой сестре своим согласием выпить чашку, и спокойным, авторитетным тоном сказал ей:

— Не приставай, Шура. Ведь я говорю, что только что пил.

— А разве одну чашку… ну, полчашки нельзя?

— Нельзя. Я свои два стакана выпил и до завтрака ничего не ем. Надо, Шура, и в еде соблюдать порядок… Это крайне полезно.

Шура примолкла. Отец едва заметно усмехнулся.

— Так налей мне третий стакан. Твой кофе действительно прелестен! — сказал Ордынцев, чтоб доставить удовольствие Шуре.

При всем желании поговорить с сыном, Ордынцев как-то не находил темы и несколько стеснялся этим.

Но Алексей сам постарался занимать отца и проговорил:

— Читал о смерти Бориса Александровича?

— Читал…

— Вот глупая смерть! Тебе известны причины?

— Известны.

— Признаться, я считал покойника умнее. А то стреляться из-за такой глупости — не понимаю!

Этот спокойно-уверенный тон сына начинал раздражать Ордынцева.

— Ты, конечно, и вообще не понимаешь самоубийства? — спросил он, стараясь быть сдержанным.

— Не понимаю, хотя и допускаю, что каждый волен располагать своей жизнью, как ему заблагорассудится… А ты разве одобряешь самоубийства?