Кузьма хохотнул. Станкевич оглянулся, посмотрел на прибор с мигающими лампочками, миниатюрными сферическими антеннами, шкалой наводки. Никто в мире еще не знал, что на сегодняшний день этот прибор являлся самым грозным оружием, которого не имели даже американцы, и нынешний сероватый денек войдет в историю. Они впервые запускали прибор, воздействуя на биополе человека. Прибор, или, как называл его Миша Тюменин, «фантом Володина», по имени физика Валериана Володина, который его придумал. Тюменин был вторым в этой команде. И еще два физика трудились над рождением этого фантома: Гриша Старостин и Толя Клюквин. Один теперь подрабатывал «челноком», второй числился администратором какого-то ансамбля. Этих обоих уже нашли и держали на прицеле, а Володин исчез, как сквозь землю провалился. Ни в одном НИИ, КБ, техническом центре человека с такой фамилией не было. А Тюменин, помыкавшись, случайно вышел на Станкевича и согласился на него работать. Геннадий Генрихович с помощью Тюменина создал целую лабораторию, оснащенную лучшей в мире аппаратурой. Тюменин в ней и работал, ею и заведовал — пока в одном лице. Изобретал. Но лично для Станкевича, который платил ему солидную зарплату и премиальные за каждое изобретение. Ему было все равно на кого работать, лишь бы хорошо платили, а Станкевич обеспечивал еще и бесплатным питанием, книгами, хорошей одеждой. Получался маленький коммунизм. Кому расскажешь — не поверят. Только рассказывать было нельзя. И это угнетало.

Сидя сейчас в машине, Геннадий Генрихович вдруг вспомнил ту ночь, когда она сказала: «Я бросаю тебя».

А тогда он долго не мог понять смысл этих трех слов: «Я бросаю тебя». Просто он любил ее. Поэтому и не мог понять. А она повторила: «Я бросаю тебя. Завтра».

— Кто он? — спросил Станкевич.

— Никто. Я просто хочу пожить одна.

— Не ври мне! — прокричал Станкевич. — Коли набралась смелости сказать эти слова, так говори до конца! Кто?

— Какая тебе разница?

— Кто, я спрашиваю! — рявкнул Геннадий, и Элла отпрянула от него. — Кто, я спрашиваю!

— Шелиш.

Станкевича точно обухом ударили по башке. Он ожидал какого-нибудь двадцатилетнего жеребчика с женским блеском в глазах и чувственным поэтическим обликом, какого-нибудь актеришку из тех, кто красовался на глянцевых обложках, но никак не этого золотушного очкарика, который с экрана телевизора говорил рублеными фразами, обещая всем скорое благоденствие.

— А-а…

— Они разошлись. Три месяца назад.

— А-а…

— Мы уже полгода встречаемся. Полгода, как любовники. Но я так больше не хочу. Я выхожу за него замуж. И это вся информация. Сын будет жить с нами. Когда закончит учебу и вернется из Швейцарии, он приедет уже не сюда, а на нашу с Олегом квартиру. Я с ним говорила. Олег тоже. И это вся информация. Я тебе оставляю квартиру, всю мебель, возьму только свои шмотки. Адвокат тебе позвонит. Вопросов нет?

— Нет, — помолчав, ответил он.

— Я рада. Я хотела завтра утром обо всем тебе рассказать. Перед уходом. Решила не травмировать. Но ты сам меня вынудил. Извини, что так все получилось. А теперь я хотела бы немного поспать. Иди к себе.

И он ушел. Безропотно. Пошел на кухню, выпил бутылку мартини. Прямо из горлышка. И, не раздеваясь, лег спать. Когда проснулся, ее уже не было. С тех пор он ее и не видел. На суде он не присутствовал, его интересы представлял адвокат. Однажды по телевизору, на каком-то официальном приеме, она мелькнула один раз. Ему тогда показалось, что она похорошела…

— Они уже разлепились, — сообщил Тюменин. — Можно начинать.

Станкевич не ответил.

6

Олег с Эллой жадно набросились на голубцы. Ели молча, в просторной двадцатиметровой кухне, отделанной белым пластиком. Элка лишь набросила халат на голое тело, а Олег сидел в трусах, то и дело вожделенно посматривая на нее. Она его всегда возбуждала.

Дача была государственная, но Шелишу разрешили ее выкупить. Семь тысяч долларов не деньги, и Элла постоянно его подталкивала оформить купчую, тем более что можно было в кредит, а это почти бесплатно. Но Олег медлил, сопротивлялся, боясь разбойных журналистов, которые очень любили обсасывать такие темы. Последний месяц они громили генералов, понастроивших себе каменные виллы за счет армии, и Шелиш притормаживал Элкины аппетиты.

— Подожди, поутихнут, а осенью все оформим, — пообещал он.

Пока же к каждой даче прикрепляли кухарку и домработницу, что имело свои выгоды. Они приходили утром и вечером. Готовили завтрак, обед, убирались, а в пять возвращались на пару часов для приготовления ужина и, если потребуется, вечернего гостевого застолья. Лишаться на целое лето таких удобств тоже не хотелось, и Элла согласилась: осенью так осенью.

Олег съел четвертый голубец и отвалился от стола. Посмотрел на жену и загадочно улыбнулся.

— Чему ты улыбаешься? — спросила она.

— На следующей неделе я уезжаю в Штаты, — прожевав, сообщил он.

— Один?

Олег поднялся, налил себе и жене по стакану его любимого вишневого компота, выдерживая томительную паузу.

— А как бы ты хотела? — хитро улыбнулся он.

— Что значит — как бы я хотела? — не поняла она. — Есть же протокол.

— Они всегда приглашают с женами за исключением отдельных переговоров, когда только один на один для решения важных межгосударственных вопросов. Тут уже мы решаем, как и что. На этот раз Белов вдруг дал добро взять тебя с собой. Но я подумал, что тебе будет там неинтересно, и отказался. — Шелиш состроил грустное лицо и вздохнул.

Несколько секунд длилась пауза. У Эллы даже вытянулось лицо от обиды.

— Ты что, с ума сошел?! — прошептала она.

— Разве? — удивился он.

— Ну почему ты решил, что мне будет неинтересно?! — Она чуть не задохнулась от возмущения. — Ты бы хоть спросил меня для приличия! Я что, бесплатное приложение к твоей карьере?! Девочка для постели?

— Эл, что за упреки? Ты же знаешь, как я люблю тебя!

— Теперь я начинаю сомневаться! — гневно сверкнув глазами, зло усмехнулась она. — Я тоже деловая женщина! Ты запретил мне работать в журнале, убедив, что придется много с тобой ездить, помогать тебе в работе на компьютере, а в результате обрек сидеть дома и давать указания кухарке, следить за чистыми рубашками, носками, поглаженными брюками да ходить с тобой на званые приемы, торжества и юбилеи! Что это, как не приложение?!