— Завтра читай газеты, журналисты все распишут, — отмахнулся Турецкий. — А может, и фотографию дадут. А я тебе честно признаюсь: пока ни одной версии. Вот посмотрю результаты вскрытия и выводы экспертиз, там, может быть, что-то в мозгах появится, погутарим. А так чего воду в ступе месить.

— Воду месить? — удивился Реддвей. — Толочь.

— Какая разница: месить или толочь, одно и то же.

— Синоним! — радостно сказал Питер.

— Он самый…

— Чтоб воду в ступе не толочь, — вспомнил Реддвей. — Означает: говорить без толку.

— Правильно! — одобрил его Турецкий, прикладываясь к стакану с виски и со льдом. — Ледок хорош, язви его!

— Язви кого?..

— Все, с русским языком закончили! — решительно сказал Турецкий. — Давай по делу. Что у нас с алюминием?

— Мне не разрешили лететь в Красноярск…

— Почему?

Питер пожал плечами.

— Этот вопрос решим!

— Уже не надо. — Реддвей выложил телеграмму на английском.

— Что там?

— Из Гармиш-Партенкирхена сообщают, что двое террористов сегодня намерены лететь в Россию. И мне дополнительно сообщат их приметы, я дал номер твоего факса в бюро на Большой Дмитровке. Не хотел впутывать посольство, слишком много ушей и глаз, сам понимаешь, — добавил Питер.

— Когда сообщат?

— Ну в восемъ-девять вечера, я точно не знаю.

Турецкий тяжело вздохнул. Он вчера выдержал неприятный разговор с женой из-за своей алкогольной перегрузки со Славкой. Умная Ирина Генриховна была права: нечего пропивать последний ум. Поэтому сегодня он пообещал вернуться пораньше.

— Откуда вылетают эти террористы? — спросил Александр Борисович.

— Из Женевы.

— И ты думаешь, они отправятся в Красноярск?

— Почему нет? Токмаков для них персона нон грата. Он в лагере?

— Нет, он не в тюрьме, в том-то и дело. Ходит на службу, и охраны у него нет.

— Плохо.

— Плохо, — кивнул Турецкий. — А ты думал, что у нас по-прежнему каждого второго в кутузку сажают? Нет, бывает, но пока нет доказательств вины, человека арестовать не могут. — Турецкий допил виски. — Ладно, поехали ко мне. Хорошо, что я машину не отпустил. Там и погутарим. У тебя виски еще есть?

— Есть…

— Захвати! Поскольку ты мне должен.

— Почему я должен?

— Потому что я позвонил в Красноярск и попросил своего приятеля-«важняка» из крайпрокуратуры попасти Токмакова. Это значит, я за тебя сделал определенную работу. А как у вас? Сделал работу — плати!

— О'кей, я готов!

— Но я беру только борзыми щенками и бутылками!

— А щенки? — всерьез заинтересовался Реддвей. — Какая порода?

— Русская борзая, классику знать надо! — поднялся Турецкий.

— Я могу их купить для тебя здесь?

Турецкий по дороге долго объяснял Питеру, что щенков покупать не надо, это шутка. Питер посетовал, что русский юмор очень трудный, он выражается так же, как серьезные понятия, а у них юмор всегда имеет свою яркую окраску, его легко узнать.

Перед выездом из гостиницы «Советская», где остановился Питер, Турецкий позвонил Грязнову. Тот уже знал про Шелиша и был недоволен, что Турецкий не взял его с собой на осмотр места происшествия. Александр Борисович сообщил, что он с Питером едет к себе, и если у Грязнова нет никаких срочных дел, то и он может заглянуть.

— Как там Питер? — спросил Вячеслав Иванович.

— Баня ему понравилась, и он спрашивает, плова не осталось? Ты, если поедешь, пожрать возьми, а то я и пообедать сегодня не успел!

Оставив Реддвея караулить факс в своем кабинете, Александр Борисович двинулся к Меркулову с докладом. Его уже трясли президентские службы, требуя деталей и подробностей по делу о смерти Шелиша. Лара, временно прикрепленная помощницей к Турецкому, зная о том, что случилось, выжидающе взглянула на шефа, ее распирало профессиональное любопытство: в июне она заканчивала юридический и грозилась уйти из прокуратуры в адвокатуру. Для дамы это неплохой вариант. Их любовные отношения после того случая с «отмороженным» Тягуновым, сводившим счеты с мафией, наживавшейся на Чечне, когда Лариса выдала фээсбэшникам служебную информацию, прекратились как бы сами собой. Но Турецкий вообще долго ни на кого не мог злиться, тем более на женщин с такой красивой грудью, стройными ножками и такой загадочной линией бедра. Трепетные взгляды он уже испускал, давая понять своей молодой поклоннице, что готов к примирению и дальнейшим подвигам.

— Пока ноль, Лара, странная история, — бросил ей Турецкий. — Я у Кости.

Двигаясь по коридору, он усмехнулся. На Ларке была новая вязаная кофточка, которая предельно рельефно вычерчивала ее тугую красивую грудь. Она знала, что Турецкий без ума от ее груди и нарочно выставляла ее на всеобщее обозрение. Девушка немного похудела и стала еще краше. Турецкий глотал слюнки. На тонком Ларином лице завораживали большие и печальные черные глаза, в которых иногда вспыхивала вся скорбь еврейского народа. Лара наполовину принадлежала к этой прекрасной нации. Глаза, красивая грудь и темперамент происходили явно оттуда. Александр Борисович поймал себя на мысли, что всерьез рассуждает о ее прелестях, вместо того чтобы думать о деле Шелиша, и нехорошими словами выругал себя.