— Есть один интерес, — многозначительно проговорил Грязнов. — Я думаю, мы еще потолкуем на эту тему.

— Я не ездил, это точно, а остальное меня не касается! — решительно отрезал Георгий Иванович.

Больше расспрашивать водителя Вячеслав Иванович не стал. Записал лишь все его данные и поехал в управление. По дороге он снова проиграл в памяти весь разговор с Жуковым. Его насторожили многие вещи: и то, как водитель выпячивал свое алиби, расписывая в подробностях ту субботу, и то, что не заметил в понедельник, брали или нет машину, и попытка подставить замдиректора. Жуков явно чего-то опасался, и те самые шины ему скорее всего было велено сжечь или где-то закопать. А он пожадничал и продал. И занервничал Георгий Иванович. Что ж, пусть понервничает.

* * *

Беседа Скопина с Оболенским подходила к концу. Академик то и дело сворачивал на свои парижские встречи, поездкой на симпозиум он был доволен и находился под впечатлением того, что там услышал. Лева вежливо его слушал и снова выруливал на Володина, с которым Игнатий Федорович встречался всего раза два, хотя и эти беседы произвели на него сильное впечатление. Особенно его волновая теория.

— Он мне краем глаза дал взглянуть на свои расчеты, и я сразу же понял, что передо мной необыкновенно талантливый человек, — говорил Оболенский. — К сожалению, воспроизвести дословно эти беседы я не могу, и о приборе он мне ничего не говорил, я, видите ли, теоретик, поэтому подобные вещи меня мало интересуют, но вот идеи его были блестящи! — Хозяин, зная, что Скопин однокашник жены, угощал его красным французским вином. — Попробуйте! Это настоящее из-под Арля, такое пил сам Ван Гог… Чувствуете букет? Духи, а не вино! Париж — это большой скопидом. Он копит, копит и ничего не хочет терять! Ничего!

Игнатия Федоровича снова прорвало воспоминаниями о Париже, и Лева затосковал. Выяснил он у известного физика совсем мало: то, что такой волновой аппарат вполне возможен, но об этом академик говорил и в своем интервью по телевидению, и то, что Валериан Володин мог его сконструировать. Но это, как говорится, Скопин знал и без Оболенского.

— А вы никогда не обращали внимания, что в Париже очень интеллигентные старики? — воскликнул Игнатий Федорович. — У них такие одухотворенные лица, что каждое из них своя маленькая повесть или новелла. Для вас как сыщика было бы весьма интересно поупражняться в их разгадывании. Не обращали внимания?

— Я не был в Париже, — признался Лева.

— Жаль, непременно там побывайте!

Оболенский выглядел живо, молодо, но то, что академику перевалило за семьдесят, Скопин знал и раньше, когда Таня неожиданно для всех своих сокурсников вышла за него замуж. Эту тему живо обсуждали его однокашники и сочувственно смотрели на Леву, все знали, что он ее любит, больше того, они дружили два последних года, и на курсе никто не сомневался, что они поженятся. А тут вдруг, вернувшись из Штатов, куда Таня уезжала на целый месяц, она, умница, красавица, вдруг выходит замуж за человека старше себя на сорок пять лет. Пусть он и академик. Вадим мог бы понять, если б Таней двигали меркантильные соображения: дача, квартира, деньги, но он хорошо знал ее родителей, людей достаточно обеспеченных, если не богатых, и они сами, казалось, были опечалены таким выбором дочери. Во всяком случае, Танина мама, когда он зашел к ним домой, обняла Льва и заплакала. Видимо, и для них этот выбор стал неожиданностью, они мечтали о внуках, которые вряд ли могут появиться от семидесятилетнего старика, да и Тане надо иметь в виду, что она в любой момент может стать вдовой. Скопин попробовал с ней объясниться, встретиться наедине, но она отказывалась, избегала встреч с ним, даже передала через подругу, что ее решение твердое, и просила оставить ее в покое. Лева тяжело пережил этот разрыв, но постепенно успокоился и, как ему показалось, примирился с тем, что Таня сделала такой странный выбор. И, позвонив ей и попросив устроить встречу с супругом для консультации по одному вопросу, над которым он сейчас работает в Генеральной прокуратуре, Скопин хоть взволновался немного, но былого нервного озноба, который он испытывал, когда влюбился в нее, уже не было. Придя к ней домой, принеся цветы, он повел себя корректно, хотя не мог про себя не отметить, что Танюша заметно похорошела, о чем он ей и сказал на правах старого знакомого. Но Таня сразу же оставила их вдвоем с мужем и вошла к ним в кабинет лишь один раз, принеся кофе, чай и бутерброды. Лев обратил внимание, что руки у нее дрожали, и он быстро перехватил поднос, боясь, что она его уронит.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил Игнатий Федорович, встревожившись этим дрожанием рук.

— Нет-нет, все в порядке, — ответила она, стараясь не смотреть в сторону Скопина.

— Померяй температуру, — попросил Оболенский.

— Спасибо, — почему-то проговорила Таня и вышла из кабинета. Супруг удивленно хмыкнул.

Лев тотчас засобирался, понимая, что ему лучше уйти.

— Если вдруг вы что-то еще вспомните о Володине, любую деталь, мы будем вам благодарны. Я тут написал наши телефоны с Александром Борисовичем Турецким, он передает вам большой привет и рад будет всегда вас услышать или увидеть, — закрывая свой блокнот, проговорил Скопин.

— Позвольте задать один вопрос, возможно, он прозвучит неуместно, но почему вы так интересуетесь Володиным? Он что-то натворил? Это связано со смертью Шелиша? — спросил Игнатий Федорович.

— Нет, мы просто разыскиваем его. Он пропал как бы без вести, а тут пришло письмо от одного родственника, — на ходу стал сочинять Скопин, — а это, сами понимаете, как бы заявление о пропаже, и мы обязаны навести справки, найти его.

— Странно, — пробормотал Оболенский. — Басов мне говорил, что Володин — круглый сирота и воспитывался в детском доме. Я и не знал, что у него есть родственники…

— Басов — это академик? — Лев нарочно перевел разговор, чтобы замять свою оплошность: как он мог упустить эту деталь, что Володин был сирота.

— Да, директор института, он был хорошо знаком с Володиным, даже приглашал его к себе на работу, но тот почему-то не пошел. Кстати, его племянник, Сережа, чем-то мне напоминает Валериана. Так, знаете ли, ассоциации. Может быть, еще и потому, что он так же талантлив…

Академик развернулся и указал на одну из фотографий, висевших на стене, на которой были изображены трое мужчин: два седых, один из них был Игнатий Федорович, третий, похожий на шведа или норвежца, выглядел чуть помоложе.

— А вот он, Сергей Басов, — показал на него Оболенский. — Это на даче, мы с его дядей — соседи.

Лева вежливо кивнул.

— А Валериан был круглолицый, губастый, на Есенина чем-то походил… Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать. С ним, кстати, работал один неплохой физик, Тюменин. Я был оппонентом у него на защите, знаете, весьма толковый был парень. Так вот они были дружны, и Валериан мне как-то сказал, что они вместе работают. Найдите Тюменина! Он вам многое про Валериана расскажет. Гораздо больше, чем я!