Какое-то время Джойс сочувственно помолчала вместе с ним, а затем, как обычно, перешла к делу.

— Вы сидите на передней скамейке для приглашенных слева, — деловито сообщила она, будто речь шла о театре: партер, шестой ряд, места семь и девять. — Для двух Энн определены места сразу за вами, но Другая не уверена, что мать будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы присутствовать на отпевании, — продолжала Джойс. — С ними, разумеется, будет Вирджиния. Белзберги сейчас в городе, и предоставляется прекрасный случай помириться с ними. Братья Солид тоже здесь.

Кингмен поразился: чтобы попасть на похороны, Гордону Солиду пришлось, по-видимому, лететь в Нью-Йорк прямо из Джексон-Хоул.

— Братьев я решила посадить справа и слева от двух Энн. Для них места не бронировались, но для очень важных особ, неожиданно пожелавших выразить свое соболезнование, оставался резерв. Только что сообщил о своем желании присутствовать на похоронах Макбейн, и меня приватно попросили еще об одной тайной услуге, — сообщила она, давая понять, что речь идет о государственном секретаре США, только что назначенном на этот пост.

Вздрогнув, Кингмен поднял глаза на секретаршу. Она была выше его ростом и в таких вопросах разбиралась лучше его, никого и ничего не упуская из поля зрения. И потом в конце концов его не было здесь, не было даже в Соединенных Штатах, когда произошел этот «несчастный случай».

Когда они наконец вошли в лифт, обитый изнутри бургундской кожей с медными гвоздиками, Джойс торопливо нажала кнопку четвертого этажа. Там располагался служебный гаражик, так что не было нужды спускаться вниз и тащиться через спроектированный Филиппом Гладстоном обширный вестибюль с его скульптурными арками и четырьмя каннелюровыми проходами, в которых, невзирая на все меры предосторожности, мог прятаться какой-нибудь особенно ловкий представитель пишущей братии.

Джойс перебросила листок блокнота.

— Прямо впереди вас будет сидеть баронесса фон Штурм. — Она закатила глаза. — Будьте начеку с этой особой.

Голос секретарши не был осуждающий, но на Кингмена уже накатила волна беспокойства. Две бессонные ночи плюс почти безостановочные перелеты из Нью-Йорка в Токио, из Токио — в Эзсюр-Мер, с Лазурного берега — прямиком сюда! Все это слилось воедино и теперь представлялось ему бесконечным кошмаром. Ему все еще казалось, что он находится в воздухе, а тут вдруг на голову сваливают эту вздорную бабу, Фредди фон Штурм, — нет уж, увольте! Он ощущал себя Сизифом, который толкает по бесконечному склону громадный камень только для того, чтобы толкать его вновь и вновь, дальше и дальше. Кингмен прямо-таки увидел свои плечи, согнувшиеся под грузом нескончаемых забот.

— Мэр и прочие тузы от политики и финансов займут скамьи от пятой до восьмой. В данный момент предпринимаются меры, чтобы телевидение ни при каких обстоятельствах не проникло в церковь. Да, остались еще фотомодели; девицы состряпали что-то вроде поминального попурри из песен, а напоследок собираются пропеть одну из любимых песенок Флинг.

Джойс подняла глаза: перед ней стоял осужденный, которому через полчаса предстояло взойти на эшафот. Во взгляде секретарши появились сочувствие и озабоченность. Она в душе тоже переживала трагическую гибель Флинг, шагнувшей с крыши, а тут еще хозяин; казалось, несокрушимый Кингмен Беддл вот-вот загнется под аккомпанемент интервью, которые наперебой будут давать сейчас вокруг гроба его жены пританцовывающие красотки-манекенщицы.

— Будьте начеку, босс, — повторила она, поправляя его темно-синий с золотыми маленькими коронами галстук от «Гермеса».

С глубокими тенями, делающими его взгляд еще более пронзительным, он походил на больного лихорадкой, а когда, торопливо наклонив голову, полез в лимузин, то напоминал растерявшегося подростка-старшеклассника, в котором трудно было признать финансового воротилу.

— Чертова Флинг! — бормотал он. Следом за ним в машине устроилась нагруженная портфелями Джойс. — Это я во всем виноват. Я, и больше никто. Я подтолкнул ее к этому.

Кингмен ожесточенно тряс головой в приступе угрызения совести, пока лимузин ждал у светофора.

— Я не достоин находиться с ней в одном помещении. Мне, а не ей надо бы лежать в этом ящике. Такой прелестный ребенок — и мертва! — Он обхватил голову руками.

— Ну, что ты, Кинг, не надо! — Пятидесятилетняя Джойс могла позволить себе такой тон с шефом, который был моложе ее на восемь лет. — Вы тут совершенно ни при чем.

Голос ее звучал так по-матерински утешающе, что он с надеждой поднял голову.

— Ты думаешь, в деле замешан еще кто-то? Но кто? Кто мог иметь на нее зуб?

— Нет, Кинг. — Джойс похлопала по рукаву его строгого модного костюма. — Речь идет не о ком-то, а о чем-то. Просто Флинг была сложнее, чем ты привык думать.

Кинг озадаченно молчал. Он не мог постичь это «что-то». Люди — да, с людьми он мог управляться. И еще с числами и цифрами — тут он был истинный гений.

— Какой гроб ты для нее выбрала? Надеюсь, самый лучший, херлитцеровский? Херлитцеровский гроб ей бы очень понравился. — Он решительно загнал свое горе куда-то вглубь, не желая устраивать разборку с самим собой в такой момент. Потом, позже.