На Пятьдесят первой улице, при подъезде к церкви, Кингмен Беддл вышел из автомобиля и двинулся вверх по лестнице, ни на секунду не забывая о том, что должен соответствовать созданному им для окружающих образу: выправленный из кармана ослепительно-белый платок, Пит Буль под мышкой. Рейбэновские солнечные очки так и остались в кармане: он даже не пытался хоть как-то замаскироваться. Серые глаза Кингмена были прищурены и напоминали две темные щелочки под кустиками бровей: фокус, безотказно служивший ему при переговорах с особенно опасными соперниками — поди, разбери, куда он смотрит и о чем думает. И тут чья-то ловкая рука неожиданно сорвала с лацкана его пиджака веточку жасмина, приколотую вместе с черной шелковой ленточкой предусмотрительной и обо всем помнящей Джойс. Похитителями оказались две долговязые фотомодели, из тех, что толкались у запасного входа в собор, девчонки школьного возраста, которым гораздо больше подошла бы роль двух подростков из „Приключений Тома Сойера и Гекльберри Финна“.

— А я слышала, что ее убили. Убили и сбросили вниз, — сказала та, что повыше, крутя пальцами веточку жасмина — свой трофей.

— Знаю, знаю, мой гример сказал мне, что на шее у нее остались следы чьих-то пальцев, а руки, судя по всему, были связаны за спиной. Он сказал, что ему пришлось ухлопать гору карменовской косметики, чтобы как-то замаскировать весь этот ужас, и для этого работать всю ночь напролет. — Девчушка выгнула свою длинную, гибкую шею, выдула изо рта пузырь из жевательной резинки „Трайдент“ и звонко хлопнула им.

— Самая очаровательная и богатая девушка в мире — и чтобы она добровольно лишила себя жизни? Да никогда! Чего ради?

Внутри церкви тяжелый запах ладана, источаемый двумя массивными кадилами, расположенными по обе стороны алтаря, смешивался с ароматом духов „Джой“, „Джирджио“ и „Флинг!“. Гости, даже те, кто не был охвачен горем, пребывали в тяжелом полунаркотическом состоянии от той невообразимой комбинации ароматов, которой был наполнен холодный воздух кафедрального собора. Колеблющиеся язычки пламени на поминальных свечках придавали всему происходящему оттенок сюрра.

— Не могу примириться! Не могу, и все тут! Это просто неслыханно!

Отбросив с лица траурную вуаль, баронесса фон Штурм орала на Гейл Джозеф, президента „Кармен“, и Гарсиа, напоминая при этом разъяренную гарпию. Все трое стояли в приделе Богородицы позади престола, так что видеть их никто не мог, зато слышали все. Баронесса была в ярости на двух своих старых друзей за то, что они выставили Флинг на всеобщее обозрение как образец рекламной продукции „Кармен Косметикс“, и где — в храме! Открытый гроб — в кафедральном соборе! Уж не собиралась ли Гейл под видом похорон устроить сезонную распродажу своей продукции?

Даже в окружении множества манекенщиц Фредерика фон Штурм поневоле бросалась в глаза своей безукоризненной осанкой и европейской элегантностью: высокая черная шляпа от „Кристиана Лакруа“, красно-коричневые замшевые перчатки, атласная черная амазонка с лацканами, на левом из которых сиял знаменитый алмаз фон Штурмов, вделанный в платиновую брошь в виде орла с расправленными крыльями. Сейчас это миниатюрное воплощение аристократизма орало и махало руками в тесном приделе, в то время как ее лучшая в мире подруга лежала в бронзовом херлитцере на экстравагантном, украшенном цветами катафалке перед кафедральной аспидой, сияющей в блеске свечей. Все остальные были слишком увлечены: они пялили глаза на скамейки для приглашенных впереди и сзади, на развешенные тут и там букетики жасмина и того экзотического цветка, чьи ингредиенты лежали в основе аромата„ФЛИНГ!“, и не обращали особого внимания на „королеву европейского света“ — двусмысленный титул, которым Сьюки наградила баронессу, — и на ее ноги, притоптывающие в своего рода ритуальной пляске. Энн Вторая, протиснувшись вместе с бабкой на места, отведенные для „беддловских женщин“, откуда можно было видеть кое-что из происходящего в приделе, шепнула во все еще изящное ухо родственницы, что на высокогорных лыжных трассах Сант-Морица Фредерику за глаза зовут „баронессой Штурм-унд-Дранг“ за ее легендарные припадки ярости в духе немецкой романтической драмы.

Гарсиа, из кармана которого все еще торчали гребни и маникюрные кисточки, глядя в просвет между золочеными колоннами, пристально изучал свой шедевр.

— Теперь она прекрасна красотой вечности. Пусть ее увидят все, отчего бы нет? Они на всю жизнь запомнят, какой безукоризненно совершенной была она в час прощания. — Он невольно вздрогнул от все еще владевшего им ужаса, вспомнив достаточно отчетливую фотографию разбитой и окровавленной Флинг во весь рост на первой странице „Дейли сан“.

Казалось, баронессу Фредерику фон Штурм, самой судьбой определенную на роль хранительницы огня, именуемого Флинг, вот-вот хватит удар.

— Вы что, совсем спятили? Никто и никогда не выставляет открытый гроб в храме! — Слезы покатились по бледным, как у статуи, щекам. — Просто вы выставили на всеобщее обозрение очередной вид парфюмерной продукции фирмы, что-нибудь новенькое под названием „Загробный дух“! Держу пари, что все обстоит именно так!

Руки баронессы повисли вдоль стройных бедер.

— Вы устроили из похорон распродажу, разве не так?

В припадке ярости она чуть не плюнула в Келвина Клайна, важно стоявшего у нефа.

— Ха! — Ее палец устремился в сторону создателя духов „Этернити парфюм“. — Вы просто решили устроить рекламный поединок с ним, а заодно и с вечностью.

И она отвернулась в демоническом гневе.

Гейл являла собой голос разума. Она не меньше баронессы обожает Флинг, но своими руками топить „Кармен Косметикс“ не собирается. Она отдает долг памяти Флинг и другого способа себе не представляет.