— Ладно. Но у меня есть еще кой-какие интересные совпадения.

— Не желаю ничего слышать. Я не могу заниматься таким делом официально. — Родни отпихнул в сторону большой пакет, который протянул ему Буффало.

— Понимаешь, — прошептал он Буффало, — я знаком с Кингменом Беддлом.

— Что? Ты тайком работаешь на Беддла? — Марчетти чуть не потянулся за пистолетом.

— Не я, мой отец.

— Что, твой отец банкир, инвестор?

— Нет, мой отец швейцар у Кингмена Беддла. Я вырос на плантации его первой жены. — Последнее слово буквально застряло у Родни в горле.

Буффало онемел. Он ударил себя ладонью по лбу и откинулся на спинку стула.

— Надо ли это понимать так, как тебе не терпится перейти к спумони? — тут же прокомментировал Родни. У себя в кабинете прокурора Родни прослыл большой язвой. — Пойми, Буффало, я не хочу ссориться с тобой, но у меня есть кой-какие виды на карьеру, и я не хочу их с ходу растерять.

— Я уже спокоен. Просто я решил, что моя миссия — остановить этого человека. И тут вдруг узнаю, что твой отец — его слуга и, может быть, поверенный во всех его тайных делах…

— Давай начистоту. — Родни заглянул Буффало в глаза. — Мой отец не посвящен ни в какие секреты и сплетнями не занимается. Мой отец не работает на кабинет окружного прокурора. Если говорить всерьез, то он работает на Рендольфов, Рендольфов из Ричмонда. Кингменовскую экс-родню.

Он через стол потянулся за конвертом.

— Позволь взглянуть одним глазком. Не для записи.

— Ун пьячере. — Буффало просиял.

Несколько минут Родни сосредоточенно изучал неофициальное досье сержанта на Кингмена Беддла и вдруг, откинув голову, взревел:

— Я так и знал! Проклятье, что все это неофициально, а сам я слишком щепетилен. С какой бы радостью я рассказал об этом моей матери.

Ева и ее сын — единственные в Боксвуде, кто заподозрил, что Кингмен — виргинец со следами краснозема под ногтями, а вовсе никакой не эмигрант из Канады.

— Этот парень — коренной виргинец, — заверил Родни.

— С чего ты взял?

— Взгляни на это свидетельство об усыновлении. — Он вытащил из папки фотокопию документа. — Кинг Картер становится Кингменом Беддлом.

Буффало, пока что ничего не понимая, кивнул в предвкушении, что сейчас до него дойдет.

— Я ничего не понимаю.

— Конечно, и не должен понимать. Послушай, если ты рос на луне, тебя наверняка не могли окружать портреты с изображением Джорджа Вашингтона, правда? Так и здесь. — Родни громко рассмеялся. — Стоунуолл Джексон, Джефферсон Дэвис, Роберт Ли, Кинг Картер — все это твои герои, если твое детство проходит в Ричмонде. Портреты Кинга Картера у нас в Виргинии так же обычны, как афиши с изображением Сильвестра Сталлоне в том районе, откуда родом ты.

Буффало был само внимание.

— Джексон, Дэвис и Ли — все они прославились как великие полководцы и политики. Роберт "Кинг" Картер прославился тем, что разбогател. Так вот кого Беддл выбрал себе в учителя!

— А что такого выдающегося сделал этот Картер?

— Да говорю же — разбогател. Картера начали звать "Кингом", "Королем", когда он у себя в Виргинии стал богаче короля Якова, правившего тогда Англией, так что ему пришлось разделить богатство между детьми. Плантация "Ширли", следующая за Боксвудом, была заложена Картерами в 1613 году. Любой школьник, живущий поблизости, хотя бы раз в жизни побывал на экскурсии на плантации "Ширли" и уж по крайней мере видел портрет и слышал сагу о богаче Кинге Картере. Вот это фокус! Кто бы мог подумать! Кинг Беддл, — он покачал головой, — хотел бы я знать, кто он на самом деле.

Того же хотелось и Буффало. Но не только знать.

Замок Штурмхоф, бал

В перерыве между крестинами и большим балом, назначенным на тот же вечер в замке, баронесса Фредерика фон Штурм успела перекрасить волосы и превратиться в ослепительную блондинку. Ровно в девять гостей собрали для очередной церемонии. Когда пробило половину десятого (если верить четырехстам бесценным антикварным часам, развешанным и расставленным по замку), появились барон и баронесса. Они торжественно спускались в главный зал, где за сорока столами — каждый на десять персон — уже сидели гости. Четыреста голов повернулись им навстречу. Фон Штурмы медленно ступали по чисто выметенным мраморным ступеням, освещенным факелами и свечами в канделябрах, явно теша свое тщеславие.

Затем баронесса встала на ковровой дорожке на две ступеньки ниже своего самодовольного и величественного супруга, молчаливо созерцающего гостей или жену — по усмотрению. Фредди — штучка европейской выпечки, стоял чуть ниже, грациозно изогнув лебединую спину: левая рука в атласной перчатке покоится на резных позолоченных перилах балюстрады, маленькая грудь, закутанная в нежный атлас голубого, цвета барвинка, платья, слегка касается шарфа и медалей на мундире мужа. Бальный наряд от Валентино был великолепен: изящно сидящий атласный короткий пиджак, доходящий до шуршащей, раздутой юбки-баллона из роскошного атласа, сзади — собранный в складки шлейф. Фредди помедлил, предоставив фотографам возможность снять себя в анфас и в профиль, кидая благоговейные влюбленные взоры на миллиардера-барона, благополучно пристроившегося двумя ступеньками выше, дабы казаться выше, чем на самом деле. Ясно, это была картина, которой суждено украсить собой первые страницы журналов "Пари матч", "Воуг" и "Хол", стремящихся раньше других запечатлеть трансформацию экстравагантной баронессы из брюнетки в блондинку в перерыве между ленчем и ужином. Европейская пресса обзовет ее сумасбродкой, но — элегантной, загадочной и, конечно, в первую очередь — седюисан— обворожительной. Лакеи в белых париках с подсвечниками в руках, стоявшие через каждые пять ступенек, могли расслышать донесшийся словно из чрева барона шепот: "Блондинки такие же шалуньи, майн либлинг [18] ?" и дерзкий ответ Фредди: "Спроси меня об этом утром, май дарлинг [19] !"