Я же открываю Танах, который вожу с собой, чтобы в мой сон вторгся трубный глас иврита, на котором писались первые десять заповедей Завета и последние, которые загремят в день восстания мертвых в долине Иосафата в Иерусалиме.

Виснет ли на мне камнем, могу ли я слиться ним, иным этим миром, иной стороной, называемой по-арамейски в Кабале – «ситра ахра»? Или еврейство невозможно вытравить из наследственного кода. Код этот плодотворен и невыносим, обязывает и обессиливает.

Утренняя, прохладная тишина и синий фильтр морских пространств. Из каких-то окон обдает музыкой, негромко, щадяще, тревожно до обмирания сердца: «Токката и фуга» Баха.

Стою на ветреном берегу у стокгольмского муниципалитета после того, как взобрался на его башню и посетил зал, где вручают Нобелевские премии. Море в правом ухе шумит по-домашнему. Но стоит повернуть голову, как в левое ухо, из-за плеча, приходит иное море, отчужденное, шумящее пламенем тысяч горелок. Два шума, два звучания одного моря, как два различных мира, отделяемых друг от друга и сливаемых поворотом головы.

Однообразие долгой в течение целого дня дороги превышает все возможности убедить себя в заинтересованности зеленой свежестью полей и обложных по горизонту лесов. Города стандартно одинаковы. Дома, в основном кирпичного цвета. Провинциальность улиц и редких прохожих под непрекращающимся дождем, стираемым огромными вишерами автобуса шведского производства «Вольво», заставляет цепенеть сердце, хотя это вовсе преходяще и не касается меня. Но таков закон жизненного мгновения, несущего меня вместе со всем ближним и дальним окружением: ошалело удивляющимся собственной бесконечности лесом с короткими, как зевок от недостатка воздуха, полянами, и низким, отрешенно серым, сырым небом.

Вся суета жизни вершится вдоль шоссе. Все время его чинят или обновляют. Мигают огни в тумане. Ползут грузовики, грейдеры.

Не день, а провисание времени.

Воистину тоска зеленая полей и лесов.

Съедание яблока превращается в событие.

Живу в самом центре Осло, в гостинице «Анкерхаус». Утро туманное, подслеповатое, не предвещает ничего хорошего. Но к одиннадцати часам возникает солнце, и медленная жизнь норвежской столицы, похожей на большое городское урочище, слившееся из близлежащих сел, начинает проталкиваться по улицам-сосудам, довольно узким и скученным. По главной улице старого Осло, бывшей Христиании, можно за четверть часа пройти мимо Кафедрального собора, Парламента – Стортинга, почти безлюдного сквера с бассейном и фонтанами, Национального театра и театра Оперы по левую сторону, Университета по правую, и выйти к обширному, простирающемуся во все стороны, опять же почти безлюдному парку, в середине которого, на холме, возвышается Королевский дворец. У здания Университета останавливаюсь перед забранным под стекло фото, увеличенным до размеров плаката: старый, со знаменитой, раздвоенной книзу бородой, Генрик Ибсен сверяет свои карманные часы с университетскими, этими самыми надо мной, быть может, и с теми же стрелками.

Обширная, скалистая, во многих местах непроходимая, малонаселенная Норвегия богата великими людьми. Всему миру известны писатели Ибсен, Бьернсон, Гамсун, художник Мунк, скульптор Вигеланд, композитор Григ, полярники Нансен, Амундсен, Хейердал со своим плотом «Кон-Тики».

Квартира, в которой проживал Ибсен, совсем близко: надо лишь пересечь угол парка. Квартира-музей. Кабинет закрыт: сквозь стекло, закрывающее вход, виден рабочий стол, бювар. На столе демонята, которых Ибсен очень любил. Над столом, как писал Джойс, «Портрет художника в молодости». В красной комнате-гостиной привлекает внимание широкое угловое окно на улицу. Парализованного Ибсена усаживали около окна, чтобы его видели толпящиеся на улице туристы: великий драматург за работой. Затея принадлежала жене Сузанне. В голубой комнате справляли празднества, особенно встречи Нового года. На фортепьяно, которое стоит в углу, играл Эдвард Григ. Но Сузанна была беременна, вообще не любила музыку и это холодное жилье, часто уезжала на север, Генрик даже хотел с ней развестись. Коричневая комната – по цвету книжных переплетов – библиотека. В спальне, где 23 мая 1906 Ибсен умер, быть может, уставясь в окно на унылую стену близко стоящего соседнего дома, стоит железная печка, похожая на знакомую нам буржуйку.

Писал с утра. Каждый день. Когда стрелка касалась одиннадцати часов сорока минут, откладывал ручку и шел в кафе, где у него был свой столик. Бренди и пиво привозили ему специально из Германии. Газеты прочитывал от корки до корки. Шел домой и ложился спать. Больше не работал, опять же к неудовольствию Сузанны. Этот бородатый, приземистый, плотный старик в пенсне и цилиндре стал достопримечательностью Осло. Всю жизнь просыпался в плохом, как сегодня говорят, депрессивном настроении. Окружающим с ним было нелегко. Любил свои портреты. Старался зачесывать волосы назад, чтобы лоб был побольше. Был приглашен египетским королем на открытие Суэцкого канала, чем очень гордился. То было время, когда еще слова Ибсена на каком-то мимолетном обеде в его честь в Стокгольме о своей жизни как о «долгой-долгой страстной неделе» доходили до каждого малого угла мира сего. Нордическое облако духа захватило и Петербург. Блок выбрал эпиграфом к своей поэме «Возмездие» слова из пьесы Ибсена «Строитель Сольнес» – «Юность это возмездие».

Сын Ибсена, дипломат, после смерти отца хотел отдать квартиру муниципалитету, но Сузанна потребовала за это большие деньги. Лишь после ее смерти квартира стала музеем.

По пути к музею Эдварда Мунка, посетить который я мечтал, еще только собираясь в Скандинавию, собьюсь с ног, обходя музеи Нансена и Хейердала с его «Кон-Тики», поглазею на корабль Амундсена, стоящий на берегу. На прогулочном кораблике вернусь раскинутый напротив порт. Покручусь в зале муниципалитета, где вручают Нобелевскую премию мира, помянув недобрым словом Арафата. Обойду огромный парк монументальных скульптур Вигеланда, явно ухудшенного подражателя Родена, особенно с его столпом сплетенных и ниспадающих фигур, этакой примитивной копией роденовских «Врат ада». Вовсе не потому, что Вигеланд поддерживал Квислинга, главаря норвежских нацистов, он весьма походит на Вучетича, воспевавшего коммунистов сталинского розлива.

Учась в Париже, Вигеланд жил с Мунком в одной комнате. Однажды отлучился, и пришедшая к нему девица с охотой очутилась в объятиях молодого высокого Мунка в отличие от тогда уже толстеющего и лысеющего Вигеланда. Вернувшись и узнав об этом, Вигеланд насупился и вдруг швырнул в Мунка головой скульптуры. Увернувшись, Мунк мгновенно собрался и убежал в Осло. Больше в Париже не появлялся за всю свою долгую жизнь.

Наконец переступаю порог галереи Мунка, эпиграфом к которой могут быть также строки из стихотворения Ибсена «В картинной галерее»: «Знакома нам паденья глубина; весенних басен книга прочтена».