Из Бергена самолетом возвращаюсь в Копенгаген. У меня впереди еще день и ночь до отлета в Израиль. Поселяюсь в той же «Астории». Иду к вокзалу под слабое щелканье цифири в часах на фронтоне, сажусь в пригородный поезд. В Эльсинор.

Само по себе это кажется невероятным, словно я еду прямо в гамлетовские времена. Огромен и мрачно красив замок Кронборг со своими башнями, равелинами, на которых стоят пушки, обращенные жерлами в сторону шведских берегов. Во внутреннем дворе непонятно, по какому поводу, играет оркестр то ли пожарников, то ли вагоновожатых. Бухает огромный барабан, тонко повизгивают флейты, совсем как в спектакле заезжих артистов перед свитой короля Клавдия. По анфиладе сумрачных залов и комнат, в подвалах, освещаемых лишь на поворотах факелами, туристов невидимо ведет Гамлет. За каждым огромным свисающим со стен ковром или гобеленом прячется Полоний. И тень башни, падающая с высот, кажется тенью отца Гамлета.

Возвращаюсь в Копенгаген. В гостиничном номере слушаю новости по Си-Эн-Эн: опять в Израиле погиб солдат. Выключаю телевизор, ухожу в город, и несут меня ночные улицы вновь к памятнику Кьеркегору, с гениальной честностью пытавшемуся разобраться жертвоприношении Авраамом сына своего Ицхака. Все войны, все трагедии это время между ножом и овном. И все мы, отцы, бредем с ношей и ножом в гору в ожидании оклика Ангела.

Ночью уезжаю в аэропорт. Сажусь в такси. Машина разворачивается у вокзала.

Последний привет Скандинавии шлют мне часы с вокзального фронтона.

Часы без стрелок.

К 100-летию со дня рождения Томаса Стернса Элиота

Т. С. Элиот по сей день является одной из неоспоримых поэтических вершин не только англоязычной литературы, но и всемирной литературы XX века. Со времен первой мировой войны до пятидесятых годов он был единоличным властителем современной «модернистской» (упоминаю это слово при всем неприятии всяческих ярлыков) литературы. Название его знаменитых поэм «Бесплодная земля» (1922) и «Полые люди» (1925) стали нарицательными при любом описании «портрета столетия».

Элиот как бы наново переложил на язык столетия английскую драму 17 века, французских символистов, Данте, невероятно обогатив этот язык.

Вместе с Йетсом и Паундом Элиот перевел и развил разговорный язык времени в поэтическую материю. Все они творили в зоне взаимовлияния, и Элиот в свою очередь находился под влиянием «имажистов» (главным образом, Паунда), Лафорга, Бодлера и Готье (французские символисты). Стихи его как бы сотканы из различных нитей, создающих ткань сложнейших намеков, многоступенчатых метафор (вспомним «Божественную комедию» Данте).

Главное его новшество, особенно повлиявшее на несколько поколений поэтов, это конструирование поэтического содержания, сегодня уже привычного, а тогда потрясавшего всех: он просто ставил образы и поэтические фрагменты один рядом с другим без связывающих фраз и вообще какого-либо перехода.

Главным для него было развитие «исторического самосознания», как он сказал, отвечая на вопросы корреспондента. Он весьма хорошо осознавал свое лидерство в литературе и культуре и определял себя «классиком в литературе, роялистом в политике и английским католиком в религии».

Элиот фигура сложная и противоречивая. Демоны, скрытые в подсознании, точившие его душу, то и дело прорывали ту общественную маску, которой само время пыталось скрыть истинное лицо поэта. Так, в 1919 году в эссе «Традиция и талант индивидуальности» Элиот писал, что чутье к традиции является базой для обновления поэта, и это противоречит всему тому, что он думал и писал позднее об ущербном влиянии «темного субъективизма и туманной чувствительности романтизма», имея в виду понятие, введенное другим выдающимся английским поэтом-романтиком Вордсвортом – «поэзия – это чувство, восходящее в памяти безмятежностью и покоем».

«Поэзия, – говорит Элиот, – это не взрыв чувств, а бегство от них, не выражение личности, а бегство от нее». Но тут же добавляет, словно бы прислушиваясь к нашептыванию демона своей души: «Несомненно, лишь тот, кто обладает чувствами и является личностью, понимает, что это – желание сбежать от них».

И хотя Элиот был убежден, что поэтом может тот лишь быть, кто убегает от своей личности, сам он не всегда достигал в этом успеха. Личность его все время угрожала расщепить тщательно оберегаемую им маску иронии и объективности.

Элиот неоднократно подчеркивал, что поэзия требует постоянного подчинения «я» чему-то более «великому и бесценному». Когда в 1927 году он принял англиканскую веру, «великое и бесценное» обернулось «небесным царством на земле», служением цели: спасти христианскую культуру от идолопоклонства и вульгаризации.

И тут, к сожалению, как всегда, начинаются поиски козлов отпущения, тех, кто, по его мнению, приведет человечество к полному хаосу. В плену этих поисков он сам вызывал демонов – женщин, секс, американизм, просвещенный протестантизм – пытаясь защитить матрицы порядка и веры, придуманные им самим, от собственной необузданной фантазии, угрожавшей этим матрицам.