– Эту авантюристку? – усмехнулась фрау Хейнкесс. – Конечно, знаю.

– Почему авантюристку?

– Есть такие пробивные особы, которые пытаются изо всех сил сделать карьеру или устроить свою личную жизнь за счет известных и влиятельных знакомых. Она работала в министерстве иностранных дел, когда Баштич получил назначение в Берлин. Можете себе представить, что она все время звонила Предрагу с просьбами перевести ее в Берлин. Разумеется, мне обо всем рассказали. Она несколько раз прилетала в Германию в составе каких-то делегаций, и я сразу обратила на нее внимание. Такие женщины умеют привлекать к себе внимание мужчин. К тому же мне успели рассказать об их бывших отношениях. Я сразу заявила Баштичу, что она не должна появляться в посольстве. И он действительно не подписывал ее документов, пока был послом в Берлине. Но когда вернулся в Белград, сразу перевел ее в канцелярию кабинета министров. Я об этом узнала не сразу, и мне было неприятно. Но ревновать к сотруднице – ниже моего достоинства. Разумеется, я высказала свое недовольство Баштичу, но он только рассмеялся, добавив, что я не должна ревновать к служанкам и машинисткам. Он так и выразился, поэтому я не считала возможным ревновать его к этой особе. Уже после убийства Баштича я узнала, что она тоже была в том доме. Мне это было очень неприятно, и я полагаю, что она из числа тех женщин, которые могут пойти на любое преступление ради собственной выгоды.

Орлич взглянул на Дронго, но тот никак не выдал своих истинных чувств.

– Там был еще сын Баштича, – напомнил эксперт.

– Несчастный мальчик, – сразу сказала фрау Хейнкесс. – Его сделали заложником в большой политической игре. Хотят устроить показательный процесс, обвинив сына в убийстве собственного отца. Это чудовищно, гадко и мерзко. Я видела Зорана несколько раз и была с ним знакома. Понятно, что у молодого человека несколько нестандартная психика. До пятнадцати или шестнадцати лет он почти не знал своего отца, воспитываясь у деда, для которого все сербы были настоящим исчадием ада, тем более отец Зорана, который бросил его дочь еще в совсем молодые годы. Не забывайте, что в девяностые шла война между сербами и хорватами. А потом он приехал в Белград, где явно недолюбливали хорватов, и особенно его деда, известного политического деятеля Хорватии, принимавшего личное участие в ликвидации сербской автономии. Можете себе представить, какое раздвоенное сознание у этого мальчика?

А сейчас его держат заложником, чтобы его дед не смел обвинять сербскую сторону в этом преднамеренном убийстве. Просто ужасно! Конечно, Зоран не мог пойти на такое убийство.

– Вы считаете, что это сотрудники охраны?

– Только они, – убежденно произнесла фрау Хейнкесс. – Я ведь была на его похоронах, несколько раз разговаривала со следователем, проводившим это расследование. Он тоже был уверен, что убийцами могли быть только сотрудники охраны, получившие, очевидно, соответствующий приказ. И никакого секрета в его убийстве нет и не может быть.

Дронго взглянул на Орлича. Позиция вдовы Баштича была предельной ясной. Именно поэтому она не появлялась в Белграде. Он взглянул на часы. В его запасе оставалось не так много времени.

– Я могу задать вопрос личного характера? – спросил Дронго.

– А что вы делали до сих пор? – съязвила фрау Хейнкесс, но он не мог видеть выражения ее глаз за темными очками.

– Я хотел узнать, существует ли завещание? Ведь ваш муж был далеко не бедным человеком.

– Вы полагаете, что я могла организовать убийство собственного мужа, чтобы получить его наследство?

– Нет, об этом я даже не думал. Судя по вашему поместью, вы не беднее, если не богаче его…

– Намного, – кивнула она. – Мое состояние было примерно раз в сто или двести больше, чем все движимое и недвижимое имущество Баштича. По их меркам, он был очень богатым человеком, по нашим же стандартам – человеком выше средних возможностей, не более того. Поэтому я на его наследство не претендую.

– Но завещание было?

– Было. В последний раз он визировал его в Мюнхене у нотариуса. Насколько я знаю, он разделил все свое имущество и деньги на несколько частей. Одну часть завещал своему сыну, одну часть – мне, еще одну – своему младшему брату. Дочери он почти ничего не оставлял, объясняя тем, что она ни в чем не нуждается. Хотя я думаю, что причина была в ее матери, с которой у него так и не наладились нормальные отношения.

– Понятно. Я могу узнать о вашем завещании? Если это не секрет. Вы готовы были оставить ему часть своего имущества и денег?

– Конечно. Он был моим мужем, и поэтому я оговорила в завещании возможность выделения достаточных сумм моему супругу. Но большая часть денег должна была пойти в мой благотворительный фонд, который и распределял бы оставшиеся суммы.

– Вы говорите, что, по сербским меркам, он был достаточно состоятельным человеком. У него был свой ювелир?

– Насколько я знаю, был. Господин Иззет Халилович. Он босниец, но живет в Нови-Саде. Баштич часто обращался к нему по разным проблемам. Они были знакомы уже лет двадцать.

– Последний вопрос. Он был левшой или правшой?

– Конечно, не левшой. Ярко выраженный правша, это вам скажет любой, кто его близко знал. А почему вы спрашиваете?

– Хотел уточнить одну деталь. Спасибо вам, фрау Хейнкесс, за то, что вы так любезно согласились уделить мне время. Благодарю вас, и разрешите нам удалиться.

– Да, – кивнула она, поднимаясь из кресла, – можете идти.

На прощание она не стала протягивать руки, только молча смотрела, как выходят из комнаты гости. Солидный управляющий проводил их до вызванного такси, которое ждало гостей, чтобы отвезти их обратно в аэропорт. Их самолет в Загреб улетал через два с половиной часа. Уже в салоне такси Орлич тихо спросил Дронго:

– Я не совсем понимаю, зачем мы сюда приехали? Извините меня, но я действительно ничего не понимаю. Вы задавали какие-то непонятные и не очень внятные вопросы. Говорили на разные темы, не совсем относившиеся к убийству. Ясно, что это не убийство ради получения наследства. Но теперь сына могут сделать одним из инициаторов преступления. Зачем вам нужно было вспоминать о его завещании?

– Так было нужно, – добродушно ответил Дронго. – Ты должен понимать, что я пытаюсь сложить мозаику, и важна каждая деталь, каждый фрагмент, иначе не получится общей картины. А у меня, как ты помнишь, не так много времени.