– Погоди, жена, – остановил ее дед, – мне что-то плохо.

– Действительно, ты страшно бледен.

– Это из-за твоих рассказов… Никак не ожидал, что… Дай-ка мне воды.

– Держи, мой дорогой Жером.

И бабка поднесла стакан к губам мужа. Его зубы застучали по стеклу, а рука задрожала так, что половина воды оказалась на простыне.

– Боже мой! – воскликнула моя бабка. – Тебе хуже, чем ты думаешь! Может, позвать доктора?

– Нет! – запротестовал дед. – Не надо!

И он схватил жену за руку. Ладонь его была совершенно мокрой, жена посмотрела на него с тревогой. Дед, стараясь успокоить бабку, добавил:

– Ничего! Ничего! Сейчас мне будет лучше, лихорадка скоро кончится.

И в самом деле, благодаря столь счастливой развязке, деду становилось лучше с каждым часом, как бы после тяжелого, но спасительного кризиса.

Вечером, узнав, что останки Тома Пише отнесены на кладбище и что на них набросали добрых шесть футов земли, дед почувствовал такое облегчение, что велел жене привести сына с дочерью. Когда дети в сопровождении матери появились в его комнате, Жером Палан крепко обнял всех троих, чего не делал уже давно, с самого того ужасного 3 ноября.

Но семья обрадовалась еще больше, когда глава дома объявил, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы спуститься к столу.

Желая помочь мужу, бабка протянула ему руку.

– Зачем это? – сказал он, встав во весь свой красивый рост. – Я еще жив!

И уверенным шагом спустился по лестнице.

Стол был накрыт на троих.

– А мне ужин разве не полагается? – весело спросил дед.

Бабка тут же поставила четвертую тарелку и пододвинула стул мужа к столу.

Дед сел и принялся отбивать такт какого-то марша, стуча вилкой и ножом по тарелке.

– Раз такое дело, – сказала бабка, – не достать ли нам из погреба бутылочку «Бургундского», что я припасла к празднику? По-моему, сейчас это было бы кстати!

Добрая женщина спустилась в погреб и вскоре возвратилась с вином.

Ужин начался.

На радостях моя бабка то и дело подливала в стакан своего мужа.

Вдруг она заметила, что тот побледнел и вздрогнул.

Вскочив из-за стола, Жером Палан бросился к ружью, стоявшему возле очага, схватил его и, забившись в самый темный угол дома, стал что-то с ним делать. Затем, ни разу не выстрелив, возвратился в столовую и забросил ружье в дальний угол.

Дело было в том, что он вспомнил, что не перезаряжал ружья с самого 3 ноября.

Моя бабка спросил о причине его странного поведения, но дед ничего не ответил. Около получаса он ходил взад и вперед по комнате. Затем поднялся к себе и молча лег спать.

Ночью его мучили кошмары. Он просыпался, вскрикивал, махал руками, кого-то отгонял.

Жерому Палану снился огромный заяц!

IX

– Итак, – продолжал трактирщик, – убийство Тома Пише не осталось, вопреки надеждам Жерома Палана, его с Богом тайной.

То, что жертву засыпала земля забвения, ничего не изменило: кошмарное животное напоминало о себе, если не ночью, то днем, как бы говоря убийце, что забравшая жертву могила не сделала того же самого с его совестью.

С той поры жизнь моего деда превратилась в сплошную пытку.

То он видел ужасного зайца возле очага, откуда тот бросал на него свои огненные взгляды.

То во время обеда заяц залезал под стол и острыми когтями драл ему ногу.

Когда дед подсаживался к конторке, тот вставал сзади, положив лапы на спинку стула.

Поздними вечерами чудовищный заяц встречал его в проулках, чихая и тряся ушами.

Забравшись в постель, дед напрасно крутился с бока на бок: заяц не исчезал.

Измучившись вконец, Жером Палан засыпал. Но тут же просыпался от страшной тяжести, давившей ему на грудь. Он открывал глаза и видел зайца, сидевшего у него на животе и, как ни в чем не бывало, тершего себе нос передними лапами.

Но ни бабка, ни дети ничего не видели. Несчастный явно боролся с какими-то видениями, и они решили, что их отец сходит с ума.

Семья загрустила.

Но вот, после очередной кошмарной ночи мой дед встал с постели с самым решительным видом.

Он натянул сапоги с подковами, кожаные гетры, взял ружье, вычистил его, продул, зарядил потуже, отвязал собак и зашагал по рамушанской дороге.

Читатель помнит, что это была та дорога, по какой Жером Палан шел в ночь на 3 ноября.

Видя все это, бабка только радовалась, надеясь, что любимое занятие отвлечет мужа от странной тоски.

Она вышла на порог и долго смотрела ему в спину.