– Мне, – заявил мальчик, – больше всего хочется зайца под сладким соусом!

– И мне! И мне! – обрадовалась дочь, тоже большая любительница вкусненького. – И мне хочется зайца в сиропе! Мы уже давно такого не ели!

– Ну что ж, черт возьми! Будет вам заяц, дети! – воскликнул Жером Палан и крепко обнял своих любимых крошек. – А вот и мое льежское ружьецо! Думаю, оно не подведет… Ты слышишь, великий святой Губерт? Нам нужен заяц! Это просьба детей, черт побери! И я добуду его! Любой ценой!..

Как вы понимаете, господа, конец возлияния испортил его начало.

Уйдя к себе в комнату, моя бабка встала на колени и принялась усердно молиться.

Но, вероятно, богохульство ее мужа помешало тихому шепоту, вылетавшему из ее губ, подняться к Богу…

На следующий день, верный слову, мой дед поднялся ни свет ни заря и, сопровождаемый двумя оставшимися собаками, направился в поле.

Хотя, как и сегодня, на календаре значилось 3 ноября, снега было полно, и собаки, проваливаясь по самую грудь, бежать не могли.

Кроме того, снегопад длился всю ночь, зайцы еще не покидали своих лежек, и следов не было видно никаких.

Дед попытался было спугнуть какого-нибудь косого, но, несмотря на весь свой опыт, не нашел ни одного, хотя пробежал около шести лье.

Ничего другого ему не оставалось, как с пустым ягдташем возвращаться домой…

После обеда он запер собак, снял с гвоздя ружье, поцеловал жену и детишек.

– Ты куда, Жером? – удивленно спросила моя бабка.

– Хочу устроить косому засаду, жена… Разве я не обещал детям зайца?

– Ты его подстрелишь в следующее воскресенье.

– Я сказал, что принесу сегодня, а не в следующее воскресенье. Хорош я буду, если не сдержу слова!

Дети кинулись к отцу на шею.

– Папа, папа! Подстрели зайца!

– Большого-большого! С собаку! – смеясь, добавил сын.

– Огромного-преогромного, как ослик тетушки Симоны! – еще громче крикнула дочь.

– Не волнуйтесь, крошки! – отвечал Жером Палан, нежно обнимая детей. – Будет вам заяц!.. Сегодня ночью, при луне, все косые выскачут на снег!.. Громадные, как слоны!

И повесив ружье на плечо, ушел.

VI

Он пошел по дороге к Ремушану.

Полагая, что снегопад не прекратится и что зайцы спустятся в лощины, он решил поохотиться в долине между Ремушаном и Спримоном.

Дойдя до перекрестка, Жером Палан остановился.

Место для засады было самое подходящее.

Других охотников опасаться не приходилось, так как был праздник.

В те годы возле того места росли кусты. Там мой дед и засел.

Прошло всего пятнадцать минут, судя по тому, что часы пробили девять, как вдруг со стороны Эйвейя послышалась веселая застольная песенка.

– Что за черт? – выругался дед. – Этот гуляка сейчас распугает мне всех зайцев!

Голос становился все громче.

Снег захрустел уже совсем рядом с кустами.

Светила полная луна. Свежевыпавший снег усиливал ее свет.

При таком освещении дед легко узнал певца. Это был Тома Пише.

Он направлялся к своему тестю, эйвейскому магистру, жившему во Франшимоне.

Едва Жером Палан увидел убийцу его собак Фламбо и Рометты, как кровь ударила ему в лицо, а пальцы судорожно сжали приклад ружья.

Но он не был злым человеком и ничего плохого не замышлял.

Он решил пропустить Тома Пише. Лишь бы тот с ним не заговорил!

И Тома Пише действительно прошел мимо.

Он даже не заметил моего деда.

Но по воле злого случая он пошел той же дорогой, по какой пришел Жером Палан.

И вдруг увидел на снегу свежие следы.

Они доходили только до перекрестка, дальше никаких следов не было.

Пише оборотился и увидел кусты. У него возникло подозрение, что там притаился охотник, и, желая убедиться в этом, он пошел обратно.

Жером Палан понял, что его сейчас обнаружат.

Не желая доставлять удовольствия своему врагу, он сам поднялся во весь рост.

Тома Пише от неожиданности остановился. Он сразу понял, с кем имел дело. И тут, вероятно, движимый чувством раскаяния за совершенное когда-то зло, проговорил почти ласково:

– А, господин Палан? Мы снова в засаде?

Дед промолчал, лишь стер рукавом со лба пот.

Пише продолжал:

– Ну и ветер сегодня! Волку не позавидуешь!

– Проваливай! – вместо ответа крикнул мой дед.