— Он просто акционер. Он не влезает в дела.

— Но ведь он с этого что-то имеет, как мне кажется?

— Часть прибыли. Которой у нас без его участия вообще не было бы.

— А почему твоя фирма развалится из-за расследования деятельности Симона?

— Если он перекроет кран, по каким бы то ни было причинам, с нами тоже все будет кончено. И тогда мы уже не сможем позволять себе все, что тебе так нравится: горнолыжные курорты, рестораны, четыре недели отпуска в Тоскане!

— Господи, Михел, он же твой друг и партнер! Зачем бы ему это делать?

— Он может создавать и разрушать. Ты знаешь Симона только как щедрого, общительного, компанейского парня, но в бизнесе он может быть очень жестким. Но в этом мире и нельзя по-другому.

— Но ты же подписал с ним контракт, ведь так? Он же не может в один прекрасный день просто взять и забрать свои деньги из «Шотмедиа»?

— Если он захочет навредить, он может вывести меня из фирмы, продать здание, поднять аренду и взять руководство на себя, если мы не добьемся оборота, как договаривались. А может сделать так, что мы этого оборота вообще не добьемся. К тому же, сейчас полицейские начнут рыться в его финансовых делах, и кто знает, что может всплыть. Если они что-то найдут, они могут наложить арест и на «Шотмедиа». Для репутации моей фирмы это тоже не слишком здорово.

Я налила чай в две чашки, хотя в тот момент мне нужен был алкоголь, чтобы успокоить скачущее сердце. Михел жестом показал мне, что тоже не хочет чаю.

— Я поеду за детьми, — пробурчал он, обращаясь скорее сам к себе, чем ко мне.

— Не надо. Я съезжу. Прими ванну или что-нибудь такое. Займись собой. Ты выглядишь, как будто четыре дня спал под мостом.

— Я хочу за ними съездить.

— О’кей, вперед. Интересно, узнают ли они тебя вообще.

Я знала, что эта фраза ранит его в самое сердце, но она вырвалась у меня сама собой, и было поздно забирать слова назад. Михел размахнулся и одним ударом смёл со стола чайник, пепельницу и чашки.

— Твою мать! Какой же ты можешь быть сволочной стервой! Да как ты смеешь… Я же из сил на хрен выбиваюсь! Для тебя! Для детей! Чтобы удовлетворять все ваши пожелания! Чтобы все… — Он резко ткнул мне в лицо пальцем, — были довольны! И ты смеешь мне делать такие мерзостные замечания! Чего тебе надо, избалованная баба? Хочешь, чтобы я чокнулся, как Эверт? Чтобы я бросил работу? Да запросто, слушай! Поиграю пару годиков в теннис, возьму пару заказов на дом, посплетничаю с подружками! А ты давай зарабатывай! Ты же ни дня не выдержишь моей жизни!

Он вылетел из кухни и так шарахнул дверью, что стекло раскололось, и осколки с громким звоном посыпались на пол.

— Радуйся, если я еще хоть один день выдержу с тобой! — заорала я ему вслед так громко, что заболело горло.

Я помчалась наверх по лестнице и закрылась в ванной. Всхлипывая от злости, я открыла кран. Всего за один день мне удалось разругаться со всеми, кого я любила.

На мобильном высветилось, что у меня два сообщения. Один звонок на автоответчик и одно SMS от Симона. Я сразу открыла его:

Меня пронзила волна облегчения, и ни секунды не сомневаясь, я ответила, что приеду. Он думал обо мне. Он меня успокоит.

На автоответчике была Анжела.

«Я пытаюсь тебя найти, но тебе, видимо, не хочется говорить по телефону. Я знаю, что ты дома, я встретила Михела у школы. Здесь Бабетт и Патриция… Ты, наверное, уже слышала, что вообще тут творится. Ну, короче, мы хотим, чтобы ты тоже пришла».

Я стерла сообщение и швырнула мобильный на кровать. Внизу раздавались звонкие милые голоски Аннабель и Софи, которые визжали от восторга и возились со своим папой. Я достала из шкафа чистые джинсы и толстый синий свитер, который всегда надевала, если мне нездоровилось, натянула теплые носки и высушила феном волосы. Потом я спустилась по лестнице, потискала дочек, они согрелись и вспотели. Михел старался не встречаться взглядом со мной, а я с ним. Напряжение висело между нами как магнитное поле. Мы упрямо молчали, пока девчонки не убежали с кухни принести поделки, которые смастерили в школе, и радостно подскочили, когда они вернулись обратно. Сияющая Софи сжимала в руке бумажный тюльпан, а Аннабель размахивала большим листом, на котором она нарисовала снеговика. Я сказала, что горжусь ими, и крепко прижала к себе, после чего они помчались к себе в комнату смастерить еще что-нибудь.

— Я поеду к Анжеле, — свысока сказала я и ушла, не попрощавшись с Михелом. Я понимала, что сама должна прекратить эту ссору, ведь я ее заварила, но пока не могла найти на это силы. Все в нем меня раздражало. То, как он колотил себя в грудь, доказывая, как тяжело он работает. Его упреки, что он делает все это лишь для того, чтобы угодить мне. Эти прозрачные отговорки, которыми он прикрывался, чтобы свести на нет любой разговор о том, что он редко бывает дома. В какое отвратительное клише превратился наш брак. Про нас можно было писать в дамский журнал под заголовком «как не надо жить».