— Не хочу никакого кофе, — сказал я. — Хочу еще выпить. Хочу говорить. Хочу…

— Кофе, — твердо повторил Пит, поднимаясь из-за стола. — А потом — в постель.

Он пошел на кухню. Сперва из крана полилась вода, а вслед за этим послышалось хлюпанье. И какое-то время там хлюпало, и хлюпало, и хлюпало. Я слушал. У меня снова разболелась голова, и хорошее настроение напрочь улетучилось.

Я поднялся и поковылял к дверям кухни. Я стоял там, глядя на Хендриксона, и кровь пульсировала в моем мозгу.

— Ну почему? — спросил я. — Да что же ты за чертов неряха!

— Што? — Он резко обернулся ко мне, изумленный. — Я не пони…

— Почему же ты не сделал этого с самого начала? — простонал я, — Ты ведь знал, что это нужно сделать. Все было отлично, но тебе обязательно надо все испортить. Почему? От-твечай мне, грязный сукин сын! Почему… почему… почему ты не вымыл этот кофейник?..

Я вопил, не помня себя.

Потом начал сползать по дверному косяку. Пит поднял меня на руки и отнес в спальню…

…Следующий день, понедельник, выдался на редкость тяжелым. Я больше не волновался о Пите, только беспокоился, чтобы его не увидели около дома: своим поведением он сам навлекал на себя худшее. Но мне было о чем подумать и кроме Пита. Я никак не мог сосредоточиться на своей работе, а ведь сейчас от меня требовалась особая сосредоточенность. Стейплз пристально за мной следил. Малейшая оплошность — и я мигом лишусь работы, а она была мне нужна. Пока что.

Значит, следовало думать о работе — о том, как бы получше себя зарекомендовать. Кроме того, было много чего другого: и сотня тысяч долларов, и Мона, и то, что мне предстояло сделать, чтобы их заполучить. И вся эта куча перемешалась у меня внутри. И ни одним делом я не мог заняться всерьез.

Не мог собирать долги; не мог продавать. То есть, конечно, я кое-что собрал и продал, но куда меньше, чем следовало. Что касается всего остального, то чем больше я об этом думал — а не думать об этом я не мог, — тем больше чувствовал, что запутался.

Понимаете, о чем я? Думаю, понимаете. Если кто-нибудь когда-нибудь и шел на дело неподготовленным, так это был я. Я не знал планировки старухиного дома. Я не знал, сколько времени потребуется Моне, чтобы достать деньги из подвала, или какую комнату занимает ее тетка, или впустит ли она меня поздно вечером домой, или… черт побери, да ничего я не знал. А хуже всего то, что я ничего не объяснил Моне. Я не отрепетировал с ней, как она должна себя вести потом; что ей следует говорить, какую историю сплести для полицейских и все такое. Я не сделал этого, потому что не планировал всю затею по-настоящему. Я уже решил, что Пит удрал из города и, значит, все отменяется. А тут вот оно как. Вот он я как. Я не задал Моне и половины вопросов, которые следовало задать, и не рассказал ей почти ничего, что ей знать следовало бы. А теперь слишком поздно. Звонить ей я не смел. Возможности ее увидеть у меня не было. Может, удалось бы поймать ее возле дома, если бы я долго ошивался в том районе. Но это была не самая лучшая мысль: впоследствии люди могли бы меня опознать. К тому же у меня все равно не оставалось времени.

Подождать? Отложить это дело на пару дней, а прежде найти возможность с ней поговорить? Нет, так не пойдет. Во-первых, из-за той истории, что я сплел для Пита; во-вторых, старуха могла обнаружить, что ее кубышку распечатали.

Вот так, значит, все и обернулось. Я напортачил, еще не успев начать. Я еще не сделал и шага, а уже все запорол. Во всяком случае, не сделал того, что следовало сделать.

Я задумался об этом, когда выколачивал деньги из закоренелых должников. Точнее, когда пытался выколотить из них деньги. Я думал: «Эх, Долли, ты ведь не изменился ни на йоту, верно? Ни черта ты не уразумел в этой жизни, глупый ты сукин сын. Ты бы не смог разучить молитвы даже во время церковного собрания. Стоит тебе увидеть то, что ты хочешь, и ты больше ни о чем не думаешь. Совсем не смотришь на дорогу, а потом бац, — и по уши в грязи…»

Впрочем, это было не совсем так. Может, это так выглядело, но на самом деле все было иначе. Просто одним парням везет, а другим — нет. А я… думаю, вы уже поняли, к какому сорту принадлежу я.

Худо-бедно я пережил этот день, и к вечеру, когда пора было закругляться с работой, в голове у меня стало проясняться. Мне показалось, что в конце концов все обернулось не так уж плохо. Деньги были на месте — верно? — и Пита я обвел вокруг пальца — правда? — и Мона сделает все, как я ей сказал, — так? Значит, о самом важном я позаботился; оставались какие-то мелочи. Конечно же, было бы лучше, если бы я все объяснил Моне. Но это не имело особого значения. Я все сделал как надо, и все будет как надо. Иначе и быть не могло, понимаете? Если взять самого невезучего парня в мире, понятно, что и ему хотя бы раз в жизни должна привалить удача.

Я продолжал работать и после шести, стараясь показать свое рвение. Когда я приехал в магазин, остальные ребята уже отметились и ушли. Стейплз сидел в окошке кассы — ерзал на месте, поджидая меня.

Он просмотрел мои договоры продаж — новые и дополнения к старым. Он проверил карточки со счетами клиентов, пересчитал наличные.

— Слабовато, Фрэнк, — промурлыкал он, наконец-то взглянув на меня. — Я бы даже сказал — весьма слабо. Надеюсь, у тебя найдется оправдание поубедительней?

— Какого черта? — воскликнул я. — Я ведь почти целую неделю не работал. Нужно хотя бы несколько дней, чтобы войти в привычный ритм.

— Нет. — Стейплз покачал головой. — Нет, Фрэнк. Нужен ровно один день. И этот день был сегодня. Я понятно выразился?

— Ну ладно, — кивнул я, — завтра обещаю улов побольше.

— Уж постарайся. Хорошенько постарайся. А иначе боюсь, что…

Я пожал плечами и сказал ему, чтобы не ломал, мол, комедию. Если завтра я не принесу больше денег, вот тогда пускай бранится. Стейплз оставил меня в покое, мы попрощались, и я отправился домой.