Тут я вдруг спустил ее со своих коленей. Пошел на кухню, достал из шкафа бутылку и сделал большой глоток.

Одна мысль мелькнула у меня в голове, пока я разговаривал с Джойс, — мысль о деньгах. И она ударила меня, как молния ударяет по жестяной крыше. Деньги не были мечеными, я знал это. Но что, если за ними и вправду стояла какая-то темная история? Что, если они не принадлежали старухе? А вдруг полицейские или ФБР разыскивали купюры с определенными сериями и номерами…

Я вздрогнул. Потом кое-что вспомнил… и вздохнул с облегчением. Четыре дня назад Мона внесла за меня залог этими самыми деньгами. Будь это грязные деньги, все бы уже завертелось.

Я поставил бутылку обратно в шкаф. Обернулся — а тут Джойс. Она обвила меня руками.

— Я верю тебе, Долли, — сказала она, и в ее голосе звучало отчаяние. — Я верю каждому твоему слову.

— Что ж, черт возьми, — ответил я, — буду с тобой честен. Я бы не стал тебя особенно винить, если бы ты мне не поверила.

— Ч-что ты собираешься делать, Долли? Мы не можем оставить деньги у себя.

— Ну, я не знаю, — сказал я. — То есть — а что еще нам остается делать? Не то чтобы я не хотел их у себя оставить, но даже если…

— Нет! Ах нет, милый. Должен быть какой-то способ…

— Какой? Назови мне такой способ, чтобы я только не угодил в тюрьму и не остался гнить за решеткой до конца своих дней.

— Ну-у… Ну почему тебе не обойти округу и не попытаться кое-что выведать? Выясни…

— Как же! Чтобы привлечь к себе побольше внимания и чтобы кто-нибудь вызвал полицию? Это не для меня. Я был там поздно вечером, и никто меня не видел. Я пока что вне подозрений — и очень не хотелось бы их вызвать.

— Но мы просто н-не можем…

— Так скажи мне, что мы можем.Просто скажи мне, и я это сделаю. Ты ведь не хочешь, чтобы я попал в тюрьму, правда?

— Н-нет. Конечно нет, дорогой.

— Если бы я знал, что в этом будет толк, — продолжал я, — я бы пошел. Но я чувствую, что так мы только испортим все дело. И лучше никому от этого не будет. Такая куча денег — если их украли, наверняка они были застрахованы, а значит, страховку уже давным-давно выплатили. Выходит, никто не пострадал, кроме страховых компаний, а ты знаешь этих пташек. Они уже захапали половину денег во всем мире. Обкрадывают людей — отбирают фермы за долги и портят всем жизнь. Зачем я буду подставляться из-за какой-то страховой фирмы-грабительницы?

Джойс молчала. Думала.

Я наклонился и поцеловал ее в макушку.

— Ты и я, Джойс, — сказал я. — Нам никогда не выпадал шанс, милая. Всегда одна проклятая халупа за другой, и никогда не было лишних пяти центов в кармане… Черт, уж я знаю, о чем говорю. Можно вовсю надрываться, заделывать дыры то здесь, то там, но если жить так и дальше, то рано или поздно…

У нее напряглись руки. Она прошептала:

— Ах, Долли. Ах, я так люблю тебя, милый.

— Сотня тысяч, — тихо проговорил я, — и она принадлежит нам не меньше, чем кому бы то ни было еще… Сотня тысяч… Приличный дом. Дом со множеством окон, куда будет литься солнечный свет, и… и хорошая мебель вместо барахла. И наконец-то нормальная машина. И никаких тревог. Можно уже не сходить с ума, вечно думая, как, черт подери, свести концы с концами. И…

— И?.. — эхом откликнулась Джойс.

— Ну, само собой, — шепнул я. — Почему бы и нет? Я обеими руками за детей, если родители могут о них позаботиться.

Она вздохнула и обняла меня крепче:

— Я знала, что ты так настроен, милый. Ты всегда делал столько хорошего, даже не знаю, как я могла подумать, что… что…

Она умолкла.

Я терпеливо ждал, поглаживая ее по волосам.

— Я не знаю, Долли. Я хочу… я так хочу…

— Почему бы тебе не взглянуть на них? — предложил я. — Потрогать их. Пересчитать. Давай посчитаем их вместе, милая, сообразим, как их потратить. Хочешь, а?

— Ну… — Она замялась. — Нет! Нет, лучше не надо. Не могу… даже думать, как это все… на самом деле. Давай… давай просто не будем об этом говорить. Давай… давай…

В общем, больше мы об этом не говорили.

Я взял ее на руки и отнес в спальню.

Я хорошо провел эту ночь.

И на следующее утро встал в отличном настроении. Джойс была весьма задумчива, а лицо ее, как говорится, украшала благородная бледность, но я не нашел в этом ничего удивительного. Она была отличной девчонкой — честной и все такое, — и если положение было сомнительным, ей, само собой, делалось не по себе.

По дороге в город я купил газету. Пришлось дважды ее просмотреть, прежде чем я обнаружил заметку о… ну, вы знаете… и даже она была не совсем о том. Эта история только мельком упоминалась в связи со старухиным наследством.

Округ собирался подать иск о взыскании недоимок. Моне вручили повестку о том, что она должна выехать в течение тридцати дней.

Я выбросил газету. Потом поехал в магазин, размышляя по дороге, что бедной детке совсем не улыбалась судьба. Будь недвижимость свободна от долгов, Мона получила бы за нее кругленькую сумму. Хватило бы на пару лет обеспеченной жизни, и она могла бы начать все заново в другом городе. Но, увы, не судьба. Видно, Мона просто уродилась такой несчастливой. Конечно же, я дам ей немного денег — нельзя ведь, чтобы она оказалась на улице голой и босой, без цента в кармане. Но было бы куда лучше, имей она хоть что-то за душой.