Ведь для художника важно признание, пусть даже под чужим именем. Робер Броссен умер в тюрьме как преступник, но до сих пор никто не может отличить настоящих Гогена, Лотрека, Ван-Гога от броссеновских, которые продолжают висеть в Лувре и других галереях и частных коллекциях. Последний свой шедевр он подарил начальнику тюрьмы, и он признан лучше оригинала. В этом все дело.

— Что было дальше?

— Он приходил еще три раза. На следующий день забрал пулю и гвоздь, через неделю портсигар и еще через две недели часы и орден. Клеймо и оставшееся серебро он оставил мне. С тех пор я его не видел.

— Значит, он был у вас в последний раз около двух недель назад?

— Да, двадцать первого сентября. Я спросил его: «Зачем вам серебряные пузырьки и гвозди? Эти предметы не имеют никакой ценности». Он ответил: "Это не предметы. Это орудия убийства. Чуть позже они превратятся в предметы под названием «улики». На этом наше знакомство закончилось.

— Вы можете описать его внешность?

— Я себе уже задавал подобный вопрос. Пытался вспомнить его, но не смог. Доходишь до какого-то места, и память начинает буксовать. Одежду помню, имя помню, а вместо лица возникает какая-то серая масса. Я даже голос его запомнил, голос человека, не терпящего возражений.

— Но он сказал вам правду. Все эти предметы не что иное, как орудия убийства, и уже превратились в улики. Каждый сыграл свою роль, кроме ордена, часов и гвоздя. По поводу ордена я уже знаю, кому он готовит погибель. Можно от вас позвонить?

— Ради Бога!

Трифонов подошел к телефону и набрал нужный номер.

— Подполковника Крюкова. Трифонов говорит.

— Извините, Александр Иваныч, но подполковник на выезде. Капитан Забелин обнаружил труп артиста Костенко.

— Какой адрес?

— Маросейка, двенадцать.

— Ну вот, и орден сыграл свою роль орудия убийства!

Ахвледиани ничего не понял. Вероятно, следователь тоже показался ему сумасшедшим. И куда только этот мир катится?!

О чем можно беспокоиться с таким лицом, когда тебя и мать родная не признает. Сломанный нос превратился в картошку, а белки глаз, залитые кровью лопнувших сосудов, потеряли цвет и форму. Точнее сказать, приобрели форму чемпиона Монголии по обжорству. Веки выпирали вперед бровей на пару сантиметров. Два ярких фингала вместо щек и разбухшие губы, словно их пытались накачать воздухом вместо колесных шин. Одним словом, красота неописуемая плюс ободранные коленки и рваный плащ.

Итак, одна из самых красивых актрис модного московского театра добралась до столицы. Пешком, как вы догадываетесь, да еще лесочком, где был потерян первый каблук и сломан второй, умышленно, для равновесия. Вот такое чудо попыталось украсить столицу, вид которой и без того портила тусклая безрадостная погода. О чем она думала, никто сказать не может, и сама Анюта в том числе. Голова не работала. Просто женщина встала и пошла. А что делать-то? И жить хочется, и пить, и есть, и даже спать. Все то же самое, что свойственно любому живому существу, не умеющему думать.

Около полудня Анна очутилась у метро «Войковская». Вряд ли название станции имело для нее значение. Ее интересовал любой вещевой рынок. Купить что-либо на мелочь в кармане невозможно, а вот продать кое-что она могла. Четверо парней в кожаных куртках кавказской внешности стояли неподалеку от входа и топтали асфальт вокруг себя. Сейчас она их не боялась дай Бог, чтобы они ее не испугались.

— Кто тут из вас товаром интересуется? — спросила Аня осипшим голосом.

— Это ты себя товаром называешь? — спросил один коротышка, ломая русские слова, и все разом захохотали.

— Вот это.

Анна вынула из кармана револьвер, но без глушителя, и положила на ладонь. Точный размер женской руки. Сначала ребята отпрянули, потом осмелели.

— А ну дай глянуть!

— Аванс сто баксов — и смотри. Покупаешь — еще двести, и прощай.

— Газовый?

— Да, только газ — свинцовый, твою черепушку насквозь прошибет.

— Дорого.

Второй спросил:

— А патроны есть?

— Четыре штуки. А иначе за гроши не отдавала бы.

Тот, что повыше, достал из кармана деньги — рубли, марки и доллары. Выудил сотню и протянул женщине. Она отдала ему револьвер. Тот прикрыл его полой куртки и долго рассматривал.

— А где патроны?

— А где еще две сотни?

Анна вынула руку из плаща и разжала ладонь. На ней лежали четыре сверкавших патрона.

— За двести возьму.

— Только что и у кого, я не знаю, — грубо ответила Анна. — Я тебе не пугач предлагаю, а серьезную машину. Или думаешь, не продам?

— Ладно. Двести и тысяча рублями. Больше не дам. Дороже трехсот я сам его не продам. Смысла нет рисковать.

— Гони деньги.

Торг состоялся, и они разошлись мирно.

Анна прошлась по рынку и накупила косметики, колготы и кроссовки, самые дешевые и очень неподходящие к длинному плащу, но сейчас ей было на все наплевать. У выхода с рынка она зашла в магазин, купила бутылку водки, пластиковый стакан и чебуреков. Сложив все в пакет, она направилась в метро.