— А может, и хорошо, что Иоасафа поставили митрополитом, — осторожно заметил Андриан, — когда кругом столько зла, люди особенно ценят крохи добра. А государь как?

— Сподобил Господь лицезреть и государя. Десятый годок ему пошёл, худенький такой, бледный, росточком длинный, глаза цепкие, так и буравят каждого встречного. На Кудеяра нашего очень похож, только поюнее будет. Смотрит на всех и молчит, словно воды в рот набрал. Ближние бояре что хотят, то и воротят, не особенно с ним считаются, только для вида почтение кажут.

— Ничего, вырастет государь, конец смуте придёт.

— Дай-то Бог!

Проводив отца Пахомия, Кудеяр хотел было углубиться в чтение привезённой им книги, но условный свист за окном заставил его вопросительно глянуть на Андриана. Тот добродушно усмехнулся:

— Ступай, ступай, успеешь ещё прочитать о пророчествах Михаила Клопского.

Кудеяр натянул шапку и выскочил за порог. Снегопад прекратился. Сквозь тонкий слой облаков проглянуло низкое зимнее солнце. Появление его предвещало прекращение необычно обильных снегопадов.

Олекса и Аниска поджидали Кудеяра, притаившись за сугробом. Едва он показался, в него полетели комья снега. Кудеяр успел увернуться и спрятаться от нападающих, а когда из-за сугроба показалась голова Аниски, ловко метнул снежок ему прямо в лоб. Аниска схватил ком снега и припустился за ним, но промахнулся и, споткнувшись о подставленную ногу, угодил головой в сугроб.

— Сдаёмся! — закричал Олекса, давясь смехом, Сидя в сугробе, стали думать, чем бы заняться.

— Посмотрите, куда дым идёт?

— Дым как дым, тянется себе вверх.

— Ты, Аниска, тутошний, а потому должен ведать, что такой дым предвещает мороз. И то не диво, поскольку сегодня Афанасьев день [46] , а про него говорят: пришёл Афанасий Ломонос, береги щёки да нос.

— И впрямь похолодало.

— Ну а ежели мороз грянет, надобно спешить залить горку.

— Верно! — загорелся Аниска. — Ух и покатаемся!

Вылить воды пришлось немало: рыхлый снег как губка впитывал её. К вечеру серая лента протянулась от вершины горы до основания. Внизу ребята сделали порожек, чтобы при спуске сани подбрасывало вверх, облили его водой. К ночи мороз усилился, и тотчас же пропитанный водой снег превратился в прочный лёд. С санками, а то и с широкими досками к горке потянулись не только дети, но и взрослые, всем любо покататься!

Аниска приволок большие санки, в них вповалку садилось человек десять. Грохоча на неровностях, сани устремлялись вниз, там их подбрасывало на порожке, нередко опрокидывало. Куча мала со смехом и гамом скользила дальше, кто на спине, кто на животе, а кто сидя верхом на товарище.

Девчонки кучно стояли наверху, наблюдая за проделками мальчишек, среди них Кудеяр приметил Ольку Финогенову.

— А ты чего не катаешься?

— Не хочется, вот и не катаюсь, — Олька как-то странно искоса глянула на него.

Минувшей осенью девочка сильно изменилась: руки и ноги её округлились, на лице проглянул румянец, выгоревшие на солнце брови потемнели, волосы стали длинными и волнистыми. Но не только внешне Олька стала другой. Теперь она сторонилась шумных ребячьих развлечений, часто бывала одна, во время разговора вдруг ни с того ни с сего краснела. Кудеяр конечно же заметил перемены в Ольке, но если внешние изменения были ему приятны, то внутренние вызывали неосознанное беспокойство: Олька перестала быть понятной для него. Вот и сейчас он не понимал, чего она хочет.

— Попросить у Аниски санки?

— Не надо, — Олька вновь как-то странно посмотрела на него.

— Кудеяр, вон Козлиха топает, поди, колдовать будет, хочешь посмотреть? — Олекса нетерпеливо дёргал друга за рукав.

— А ты пойдёшь?

Олька отрицательно покачала головой.

— Я, я хочу посмотреть, как Козлиха колдует! — обратилась к Олексе Акулинка.

— А тебя, монастырская приблудница, я не звал.

— А я всё равно пойду!

Монахи поселили Акулинку в избе одинокой старухи Меланьи, заботились о ней, да и в селе относились к сиротке по-доброму, часто просили рассказать удивительный сон, а во время рассказа ахали, и крестились. Соседи нередко притаскивали ей что-нибудь вкусненькое, отчего Акулинка поправилась, похорошела. Она твёрдо верила, что это Бог смилостивился над ней, и потому часто бывала в церкви, где истово молилась.

Между тем толпа подростков устремилась вслед за Козлихой и вскоре заполнила сени Олькиной избы.

— Мир дому сему, — произнесла знахарка, перешагнув через порог.

— Спасибо, Марьюшка, заходи, заходи, милая, рады мы тебе, — ласково встретила её Пелагея.

— Нынче, на Афанасия Ломоноса, ведьмы отправляются на свой праздник и там от веселья теряют память, потому, Пелагея, от них и можно избавиться.

— Ведаю о том, Марьюшка, потому и позвала тебя. Хозяин-то всю осень прохворал, до сих пор оклематься не может, не иначе как нечистая сила поправиться ему не даёт. Так ты уж помоги, Марьюшка, избавь его от происков нечистой силы, век помнить твоё добро буду.