– Поставьте у входа двух человек, чтобы никого в пещеру не пускали.

– Но мы замерзнем на этой чертовой горе!.. Костры еле теплятся.

– Выполняйте приказ, поручик, – устало сказал Шергин.

…А утром обнаружилась пропажа выставленных возле пещеры часовых, братьев Ложкиных, неразлучных, как пальцы на руке. Выяснилось, что их забыли сменить, и никто не знал, когда они покинули пост.

С трудом разыскали пару карликовых деревьев, сделали факелы и отрядили трех солдат с офицером на поиски. Те вернулись через час. Рассказали, что пещера ветвится и тянется далеко вглубь. Пропавшие братья на крики не отзывались.

Шергин решил не тратить времени и идти дальше. Проходя мимо злополучной пещеры, некоторые солдаты снимали шапки и крестились. Никому не пришла в голову мысль, что братья могли сбежать. А если и пришла, то ее затаили, оставив на всякий случай при себе.

– Погоди, братуха, где ж выход? – спросил младший Ложкин, поворачиваясь вокруг своей оси. – Мы вроде отсюда шли.

– Вон еще поворот, – отвечал второй Ложкин, на год старший, с едва пробившимися усами и по-детски пухлыми губами. – Там, должно.

Но и за очередным поворотом выхода не оказалось. Головешка от костра прогорела и давала тусклый красный свет. Ложкин-старший поднял ее выше, и младший почувствовал, как трясутся колени, когда не увидел ни стен, ни потолка. Вокруг было огромное пустое пространство, плотно наполненное тишиной, которая вязла в ушах.

– Эй! – громко крикнул он.

– Ты чего? – вздрогнул старший.

– Ничего. Жутко мне. Кабы не сгибнуть здесь.

– Пошли взад, – рассудил старший. – Говорил тебе, надо было там в другую сторону сворачивать.

– Говорил. А я тебе говорил, не нужно от дыры уходить. Погрелись бы и ладно. Черт же тебя потащил. Поглядим, поглядим. Вот и поглядели. Вот и сгибнем теперь тут, – в голосе младшего появилась паника.

– Не мочи штаны прежде времени, Алешка. Тут, должно, много выходов. Какой ни то найдем. Гора большая.

– То-то и оно, что большая. А может, нас там ищут? – обнадежился он. – Сколько мы тут? Утро небось уже.

– Может, и утро. А поищут да перестанут, – спокойно отозвался Ложкин-старший. – Не больно-то сюда господа офицеры сунутся. А если сунутся, мы их… – он стряхнул с плеча винтовку и сильно ткнул прикладом в воздух… – того.

– Ты чего? – растерялся младший. – Зачем – того?

– А чтоб из нашего брата кровь не сосали, в морду тычки не раздавали да по горам без толку не гоняли.

– Ты чего, Мишка, говоришь такое? – недоумевал младший. – Они ж с нами все терпят, поровну.

– Ага, поровну, – злобился Ложкин-старший. – Небось у офицерья нынче и костер дольше горел, и в часах им стоять не надо, ж… морозить. И портянки им денщики высушат и воды с утра нагреют.

– Им же по чину… положено так, Мишка, – все больше пугался младший. – А без чина это же что… это каждому, что вздумается…

– А что ж тут плохого, если вздумается? Человек, он же для полета. А не вшей разводить, так?

– А Бог? – упавшим голосом спросил младший. – Его-то тогда куда? Тоже… того?

– Глупый ты какой, Алешка, – рассердился на брата Ложкин-старший. – Бога ему куда. А может, нету никакого Бога. Говорят же, что нету. Красные белых и без Бога за милую душу треплют. А нам с тобой, что же, помирать за этого Бога, за офицерские теплые подштанники и тычки в морду?

Головешка погасла, напоследок прищелкнув. Братья остались в кромешной тьме.

– Ну вот, – тоскливо сказал младший, – теперь мы умрем не за Бога и не за теплые подштанники, а по дурости.

– Ты меня, Алешка, не зли лучше… – начал было старший, но вдруг примолк. – Тсс…

Прошло с полминуты.

– Слышишь? – прошептал старший.

– Идет кто-то, кажись. Далеко будто.

– Не, близко. Молчи.

Послышался тихий шорох. Младший Ложкин последовал примеру и тоже стянул с плеча винтовку, осторожно передернул затвор. Ладони вспотели от внезапного страха. Никто из отряда не мог приближаться сюда такими легкими, шелестящими шагами.

– Это подземная чудь, – произнес он едва слышно, одними губами. Но старший понял его.

– Щас мы ее…

Впереди возник желтый огонек. Он медленно двигался и чуть покачивался. Младший Ложкин крепче сжал винтовку и прицелился.

Из темноты выплыло лицо старика, а затем он обрисовался весь – белоголовый, с длинной бородой, сгорбленный, одетый в грубую мешковину, с крошечной масляной лампадкой в руке. Света она давала так мало, что было непонятно, каким образом старик виден целиком, с головы до ног. Словно сам себе был лампой.