– Ну что, заплутали, молодцы? – со странной лаской спросил старик. Голос его не скрипел, не дребезжал и был полон совсем не стариковской силы.

– А ну, – прикрикнул на него Ложкин-старший и ткнул вперед винтовкой, – руки вверх, чудь подземная.

– Ахти, да какая же я чудь? – удивился, но совсем не испугался старик и продолжал источать спокойную ласку. – Вы глаза-то, молодцы, разуйте. Русский я человек, веры христианской.

– А ежели не чудь, – неуверенно произнес Ложкин-старший, – тогда говори, что ты тут делаешь, старая ветошь. Не то… – он опять ткнул стволом в воздух.

– Что делаю-то, миленький? – переспросил старик. – Живу да Богу молюсь. И ты со мной жить будешь.

– Это с чего? – Ложкин-старший так удивился, что опустил винтовку.

Старик не ответил ему. Вместо этого он сказал:

– Ну, идемте, выведу вас к свету. Здесь вам оставаться не нужно. Эк вас далече занесло.

– А где мы, дедушка? – спросил младший из братьев.

– Глубоко, моя радость, глубоко. В самом нутре горы.

– Как же мы сюда попали? Мы и шли-то недолго, – изумлялся младший.

– А тут долго и не надо. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Ну, идем, что ль? Или здесь хотите остаться?

– Идем, – хором ответили братья.

Старик повел их в ту сторону, откуда они пришли. А может, в противоположную – братья в темноте потеряли направление. Лампадку старик держал перед собой, и Ложкиным, шагающими сзади, света едва доставалось. Но тут по бокам стали вспыхивать сами по себе огни, словно невидимая рука зажигала фонарики. Братья, шарахаясь от огней, со страхом озирались, а старший водил винтовкой, не зная, куда прицелиться.

Старик обернулся.

– Не дивитесь, – сказал, – так должно быть.

На братьев его слова подействовали успокаивающе. Младший повеселел, предчувствуя скорое спасение, старший закинул винтовку на плечо и спросил:

– И куда же ты нас выведешь, старик?

– А куда надо, туда и выведу.

– Ты вот что. Ты нас выведи под гору и на северную сторону. А там уж мы сами смекнем, куда податься.

– Да нет, миленький. Под гору тебе не надо, – ответил старик, не оборачиваясь. – Пропадешь ты там.

– Это уж не твоя забота, старый комод, – грубо сказал Ложкин-старший. – Эй, ты чего?

Он попятился. Старик, внезапно остановившись и повернувшись, просто смотрел на него, а Ложкину казалось, будто под этим взглядом он стал голым. Невольно двинулась рука – прикрыть срам, но этого было явно недостаточно. Прикрывать понадобилось все, потому что срам каким-то образом оказался повсюду – Ложкин чувствовал это и едва не сгорал со стыда.

– Стыдишься? – произнес старик, словно упрекая. – Меня стыдишься? Меня, червя нечистого! Что же я Богу-то скажу на суде? Жил, дескать, грехи изживал, да не изжил ни самого крошечного, зато гостей пришлых стыдить был горазд, будто какой святой пустынник? Нет уж, миленький, – попросил он кротко, – ты меня не стыдись. Нам с тобой друг от дружки теперь нечего прятать…

– Как… как это? – стуча зубами, выдавил Ложкин-старший, ставший белее лунной головы старика. – Зачем это?

– Останься, – еще более кротко сказал старик. – Иль не знаете, – он посмотрел на обоих, – что брат на брата идет?

– А может, правда, Миша, – пролепетал младший.

Старший повернулся к нему, долго, с минуту глядел.

– Останешься? – взволнованно спросил его младший. – Не зря же это… говорил же я тебе: Бога-то куда?..

Ложкин-старший стянул винтовку с плеча и протянул брату, отвел глаза.

– Прощай, Алешка.

И быстро, торопясь, отступил в тень, прижался к стенке туннеля.

– Подожди пока тут, – сказал ему старик и поманил младшего. – Пойдем, миленький.

Сколько времени они шли, он не разобрал. По пути старик говорил:

– Рабу Божию Петру так сообщи: оставь, скажи, ношу свою на горе, потомок твой заберет ее. Тайную землю не ищи, заплутаешь. А за смертью не гонись – одна тебя и так настигнет, а от второй сохрани тебя Бог.

– Сообщу, – кивнул Ложкин-младший. – А какому Петру-то, дедушка?

– А какого первым увидишь, как выберешься, тому и скажи.

Через некоторое время старик молвил:

– Ну вот. Пришли. Ты посиди здесь недолго, а потом иди.

– Куда идти? – Ложкин пытался увидеть что-либо в темноте впереди.

– Туда.

– Так ведь не видно ничего.

– Ночь, вот и не видно. А ты поспи лучше.

Ложкин опустился на пол пещеры. Глаза, набрякшие усталостью, закрылись, и он мгновенно заснул.