– Покаяние? – Бернгарт театрально громко расхохотался. – Оно для безмозглых старух. Новое вино не вливают в старые мехи. Это очищение. Большевики смели всю жирную либеральную мразь во главе с проституткой Керенским. Это очищение в крови! – От яростного восторга глаза его стали круглыми, сильно выкатились из орбит и налились красным.

– Да, очищение, – мрачно согласился Шергин.

– Я чувствую твой страх, – продолжал Бернгарт, пристально глядя на него, словно магнетизировал. – Правильно, бойся. Я создам мировую империю. В ней будет все по-другому. Все. Ничего человеческого. Эта тварь – человек – или обретет суть или исчезнет.

– Какую суть? – вяло спросил Шергин, ощущая усилившуюся дурноту. Голос Бернграта проникал в череп сверху, будто по голове били молотом.

– Долго объяснять. Да ты не поймешь. Для этого надо перестать выворачивать душу перед попами. В конце концов это унизительно и нелепо. Попы не могут дать суть. Она дается другими.

– Я догадываюсь кем.

Бернгарт швырнул ему бумажный прямоугольник.

– Теми, кому я несу это.

Шергин увидел у себя в руке рисованную открытку дореволюционных времен. На ней был изображен раввин, держащий в одной руке обезглавленного жертвенного петуха, в другой нож. Рядом лежала отрезанная у петуха голова государя Николая Александровича в императорской короне. «Да будет это моим выкупом…» – прочитал Шергин и в омерзении выронил открытку, машинально вытер руку о шинель.

– Кровь его на нас и детях наших, – замогильным магнетическим голосом произнес Бернгарт. Затем снова расхохотался. – Да полно. Ты бледен как смерть. Поговорим о насущных делах.

– Забавно, – выдавил Шергин.

– Что забавно?

– Вспомнилась одна встреча. В Забайкалье, в августе прошлого года… Тоже, кстати, Роман Федорович. Фамилия еще такая… гремучая. Унгерн фон… Не помню. И тоже мечтает об империи. Поскромнее, правда, от Желтого до Белого моря. Бредит восстановленной монгольской державой. Монархист ярый, но при том ламаист, что само по себе бессмыслица. Хотя по рождению лютеранин. А вы, Бернгарт, еще не приняли ламаизм?

– Все религии – искажения древней истины.

– И что вас всех так тянет на этот панмонголизм, – будто не слыша его, говорил Шергин. – Дикая азиатчина, язычество непролазное, копыто дьявола четче некуда, интеллект, философия – одно изуверство. Культура бессмысленности, разрушения смыслов. Большевизм родился не в Европе, хотя и она приложила руку, а в Азии. Орда – это правильное название, точное. Европа использовала большевиков как кувалду для России. Но и сама скоро испугается этой кувалды… А впрочем, я не сомневаюсь, что этот Унгерн плохо кончит. Что-то такое у него в лице… обреченное.

Он замолчал, поднял голову и посмотрел на Бернгарта. Тот сидел, полуотворотившись, и тоже безмолвствовал. Снаружи слышалось приглушенное войлоком юрты цоканье копыт и отдаленные клики туземцев.

– Роман Федорович… фон… – сам с собой заговорил Бернгарт. – Карикатура… запасной вариант?.. Но у меня тоже нет сомнений, что этот «фон» плохо кончит.

Он повернулся.

– Я дал тебе шанс и жду ответа.

– Я хочу уйти, – сказал Шергин.

Бернгарт помолчал.

– Дурак был, дураком и остался. Куда ты уйдешь?

– В Монголию. Или Китай.

– Помнишь, что я говорил тебе? Будешь зарабатывать извозчиком и сдохнешь нищим на завшивленном одре.

– Меня это не остановит.

– Тебя? А твои оборванцы-офицеры? Солдатня?

– Они уйдут со мной. – После нескольких секунд раздумья он добавил: – Я обещаю. Слово русского офицера.

– Слово русского офицера мне никогда не казалось хорошей гарантией. Но тебе я верю. А если не сможешь ты, твое обещание выполню я. Если кто-то из них останется здесь, они уйдут… путем всякой плоти, как говаривали в старину.

– Я могу идти?

– Разве тебя кто-то держит?

Шергин не спеша поднялся. Спешить было невозможно – всякое резкое движение отзывалось в голове боем молотков. Так же неторопливо он вышел из юрты, огляделся.

Над горами поднимался рыже-пепельный рассвет. Вокруг была голая степь с редким прошлогодним сухостоем. Поблизости от нескольких юрт паслись десятка два стреноженных лошадей, за ними приглядывал калмык. Еще трое туземцев стояли в карауле. Слышался храп, фырканье коней и бормотанье птицы, прячущейся в сухой траве.

Шергин пошел на восток, приблизительно определив направление. Было очень холодно, но мороз быстро прояснил голову, и ему стало легче.

Скоро его догнал верховой калмык. В поводу он вел запасного коня.

– Алтан-хан приказал дать тебе коня и показать дорогу, – на ломаном русском сказал туземец.

Шергин сел на лошадь. Калмык поскакал впереди, забрав немного в сторону.

Рассвет из рыжего сделался янтарно-палевым, и воздух над степью словно заболел желтухой.

Когда до Усть-Чегеня оставалось не больше километра, калмык отстал. На околице деревни перед полковником выскочил солдат с винтовкой наготове и застыл изумленный.