– Он умрет?

Священник не успел ответить. Шергин открыл глаза, сфокусировал взор на батюшке и с усилием проговорил:

– Видите… я все-таки ушел… от судьбы…

Затем взгляд полковника переместился к небу и остановился навсегда.

Васька, вцепившись себе в волосы, побежал с воплем по деревне. Священник поднялся, перекрестился и немного торжественно произнес:

– Вот человек и вот его подвиг.

– Какой подвиг? – беззвучно глотая слезы, спросил Миша.

– Подвиг любви.

После этих слов раздался еще один выстрел, совсем уж внезапный. Стреляли издалека, пуля задела кого-то из офицеров. За ней прилетели другие, заставив всех броситься врассыпную.

Прапорщик Чернов колебался: остаться возле тела Шергина или отбиваться от неприятеля вместе со всеми. Его сомнения разрешил священник:

– Не делайте глупостей. Уходите. Уходите как можно дальше отсюда. Я похороню его сам.

Бой шел весь день. К ночи отряд полковника Шергина прекратил существование.

«Почему я не взял это проклятое золото?» – размышлял Федор, шагая по деревенской улице. Он разыскивал Аглаю, чтобы сообщить ей пренеприятную весть: ему необходимо возвращаться в Москву. Впрочем, он лишь тешил себя надеждой, что новость окажется для нее неприятной, но наверняка знать не мог, и это также добавляло его мыслям полынную горечь.

«Нескольких слитков хватило бы с лихвой покрыть чертов алмазный долг. Как она сказала тогда? Крещение снимает все долги. Легко про это рассуждать, когда всех долгов на душе – девичьи грезы и ненапудренный нос…»

В глубине души Федор, конечно, понимал, что лукавит сам с собой и по золоту вздыхает только потому, что не вздыхать было бы ненатурально для человека со здоровыми рефлексами. В действительности все было ясно, как дважды два, еще там, в пещере. История с алмазами кое-чему научила его. Взять золото означало бы отрабатывать потом долг, но хозяевам пещерного золота деньги, разумеется, не нужны – они, пожалуй, запросили бы душу. Собственная же душа с некоторых пор была Федору дорога, и отдавать ее кому попало он не собирался – поскольку ею уже владела Аглая.

Кроме того, какая-то часть его души принадлежала полковнику Шергину. Перечитав несколько раз письмо и прочие бумаги из шкатулки, Федор исполнился необыкновенного волнения. Он проникся мыслью о том, что русская история – древняя и загадочная мистерия, которую под силу разгадать только тем, кто будет жить в последние времена. Вернувшись из гор, он поделился этим рассуждением с отцом Павлом, а в ответ получил не менее загадочную, чем русская история, улыбку.

– Дорогой Федор, вы совершенно правы. История России загадочна ровно в той же степени, в какой и христианская Церковь является тайной организацией.

– Что вы имеете в виду? – воззрился на него Федор.

– Лишь то, что участником этой мистерии, равно как и христианских таинств, может стать любой. Нужно лишь принять входное посвящение.

– Вы меня пугаете.

– Ну что вы. Это только маленькие дети плачут во время крещения. Взрослому человеку не пристало.

– Хотите сказать, если я крещусь, мне откроются все тайны исторической мистерии? – не поверил Федор.

– Сформулировано грубо, но в общем суть верна. Став христианином, вы многое начнете воспринимать по-иному. Даже самые простые вещи.

– Эти простые вещи тоже покажутся мне участниками мистерии?

– Более или менее. Хотя, вероятно, ваши анархические устремления еще долго будут вводить вас в заблуждения.

– Мои анархические устремления? – удивился Федор. – Что вы, ну какой из меня анархист?!

– О! И какое же у вас нынче самоопределение, позвольте узнать? – полюбопытствовал отец Павел.

– Так ведь монархист я, батюшка. Как писал один философ после революции, «я стал, по подлому выражению, царист». А вы что подумали?

– А я, представьте, так и подумал. Из анархистов в монархисты – это для русского человека очень естественно. Как и обратно, минуя середину. Потому как середины для русского человека не существует.

– Тудыть ее в качель, – ввернул Федор.

– Имейте в виду, быть монархистом в наше время немодно. Нынче на дворе снова «завоевания февральской». Самодержавие – весьма сложная форма власти. Остальные по сравнению с ней – упрощение. Люди привыкли, что правит бездушный механизм, машина государства, им так легче понимать и ругать происходящее. Смысл монархии как живого, очень чувствительного организма им недоступен. Следовательно, отвергаем.