— Тс-с-с! — предостерегает Зигель. Может быть, новая птичница уже за дверью, — Ох, какая девушка! Сила!

Бойхлер не считает Зигеля знатоком по женской части. На лице у него мелькает подобие усмешки, а подбородок делится пополам. Он вспоминает про неполученную премию за страхование и, послюнив большой и указательный пальцы, наводит складку на брюках. Он поправляет манишку с пришитым к ней галстуком — свое, так сказать, удостоверение личности. Как-никак в молодости он был фельдфебелем.

Мампе Горемыка разносит весть: в курятник заявилась новая птичница с косичками. За это сообщение ему кое-где перепадает стаканчик-другой, что сейчас очень даже кстати, так как опять ударили заморозки.

Под вечер Мампе Горемыка добрел со своей вестью до Дюрровой лачуги. Там он стоит и нюхает воздух, как барсук. С Эммой Дюрр, рабочей совестью кооператива, каши не сваришь. Но, по счастью, Эмма Дюрр, этот полицейский в юбке, куда-то отлучилась. Путь Мампе Горемыке открыт. Наглядное подтверждение получают слова Тимпе:

— Шеф-то нынче уток изучает. Видно, коровы — не его ума дело.

Оле сидит за грудой книг и что-то строчит. Мампе расписывает ему новую птичницу:

— Чистенькая, вылизанная, как дама из районного отдела культуры, которая к нам приезжала.

Председатель даже глаз не поднимает. Мысленно он не здесь.

Мампе продолжает:

— А ресницы — как в кино! — Осмелев, он приближается к книжному заграждению, за ним мерцает что-то зеленое; бутылка мятной настойки. Мампе идет на приступ: — Глаза у нее что твои кинжалы. Дай бог, чтоб никого не убило и не поранило.

Наконец Оле поднимает голову:

— Ты чего?

— Я рассказываю про птичницу. А для умственной работы тоже надо пить мятную настойку?

Оле наливает ему в свою кофейную чашку.

— Выпил и катись. — Он не желает отрываться от работы.

Члены кооператива каждый по-своему встречают Мертке. Свинарка Хульда Трампель — такими словами:

— Хороши у тебя туфельки, наши или западные? Когда идет дождь, у нас здесь грязища… Ну ладно, добро пожаловать.

Эмма Дюрр, в порядке исключения, настроена некритически. Возможно, она думает об Эмме Второй, которая сейчас в учении у садовника.

— Милости просим к нам в Блюменау. Товарищ, если мужики начнут тебе надоедать, скажи только мне…

Мертке краснеет. Она еще не в партии.

Вильм Хольтен не знает, как говорить с незнакомыми девушками.

— Добро пожаловать, — мямлит он, — хорошо, что вы ни капельки не помолвлены. А меня зовут Вильм, с вашего разрешения, спасибо, здравствуйте.

Карл Крюгер, партийный секретарь, желает проверить новую птичницу.

— А что идет после девятисот девяноста девяти тысяч девятисот девяноста девяти?

Мертке, удивленная, но без запинки:

— Миллион.

— Вот, вот, это наши перспективы: пять тысяч кур — миллион яиц. Кстати, у тебя красивые глаза. Жаль, что я уже старик и не горазд обращаться с девушками.

У председателя забот полон рот. О новой птичнице ему пока некогда думать. Он рыщет вокруг Коровьего озера, спотыкаясь по камышовой стерне, что-то измеряет, записывает в блокнот какие-то цифры — словом, вовсю использует последние дни зимней передышки. Со дня на день прозвучит клич: «Пахота! Весенняя пахота!» Инструкторы из Майберга, опасаясь, как бы крестьяне не прозевали весну, нахлынут в таком количестве, что одна машина будет сидеть на хвосте у другой.

Бухгалтер Бойхлер подъезжает на своем велосипеде-развалюхе. Он запыхался, и живот у него колышется.

— Ох уж эти телеграммы! Три тысячи цыплят на железнодорожной станции!

Оле несется в Обердорф. Мотоцикл ревет и грохочет. На багажнике сидит Мертке. Тропинка вьется по лесу, петляет среди ям, луж, затянутых льдом, валунов и пней. Мертке трудно усидеть. Она цепляется за зеленую куртку Оле.

Ничего, пусть поволнуется, думает тот. Блюменау — это вам не конфетка.

А на вокзале уже некогда расспрашивать друг друга о самочувствии. Надо вскрыть картонные коробки — все ли живы? Мертке открывает первую.

— Боже мой!

— Все подохли?

— Нет, прелесть-то какая!

— Сколько вам лет, собственно говоря?

— Скоро двадцать… двадцать один… двадцать два… нет, что-то я сбилась.

Последнюю коробку они проверяют совместно. При этом Оле глядит в накладную и вместо цыпленка хватает руку — руку Мертке. Живую, теплую, мягкую. Оле смущен.

— Ах да, будем знакомы. Желаю успеха. А я — Оле Бинкоп, так меня все зовут.

Мертке поселилась у Нитнагелей. Лучше и не придумаешь! Под крылом у матушки Нитнагель она чувствует себя как дома. Нитнагели получили дочь взамен сына, который погиб на большой войне. Их старые сердца отогреваются подле Мертке.