Сейчас Патти пятьдесят два, и она не выглядит моложе. Месячные у нее сделались нерегулярными. Каждый раз, когда приходит время подавать налоговую декларацию, возникает ощущение, что минувший год был короче предыдущего, а еще все годы стали похожи один на другой. Патти может предположить несколько нелицеприятных причин, почему Уолтер так с ней и не развелся, — например, он настолько ее до сих пор ненавидит, что не хочет вступать хотя бы в минимальный контакт, — но сердце по-прежнему черпает силы в том, что он этого все-таки не сделал. Она назойливо расспрашивала детей, есть ли в жизни Уолтера новая женщина — не потому что Патти имела право или хотя бы желание ревновать, но просто потому, что в таком случае у нее появился бы малюсенький шанс. Может быть, Уолтер, как и Патти, по-прежнему считает их брак не худшим, а лучшим событием в своей жизни. Совершив столько ошибок, Патти вполне сознает, что предается фантазиям и отказывается признавать самоочевидные, непреодолимые препятствия на пути к воссоединению. Но эта мысль не оставляет ее, она посещает Патти день за днем, год за годом — она тоскует по лицу Уолтера, по его голосу, гневу, доброте, тоскует по родственной душе.

В общем, вот и все, что биограф может сказать читателю, осталось упомянуть в заключение о том, что вынудило ее об этом написать. Несколько недель назад на Спринг-стрит, по пути домой из книжного магазина, где Патти купила книгу многообещающего молодого романиста, которую издала Джессика, она встретила высокого мужчину средних лет, который шагал навстречу, и узнала Ричарда Каца. Седые волосы были коротко подстрижены, очки придавали ему необычайную элегантность, пусть даже Ричард по-прежнему одевался как подросток эпохи конца семидесятых. Встретив Ричарда на Манхэттене, где невозможно затеряться в толпе, в отличие от Бруклина, Патти поняла, какой старой она, должно быть, кажется сама — воплощение блудной матери. Будь у нее возможность спрятаться, она бы так и поступила, чтобы избавить Ричарда от замешательства, а себя — от неприятных воспоминаний о том, что она — его отвергнутая игрушка. Но деваться было некуда, и Ричард с привычной наигранной любезностью после нескольких неловких фраз предложил пойти в бар.

В баре он выслушал новости с рассеянным вниманием занятого и преуспевающего человека. Он, кажется, наконец примирился со своим успехом: Ричард без смущения и извинений упомянул, что написал несколько авангардных вещиц для Бруклинской музыкальной академии, что его нынешняя подружка, известный продюсер документальных фильмов, которые так нравились Уолтеру, познакомила Ричарда со своими коллегами и что у него в разработке несколько крупных проектов. Патти ощутила легкий укол при мысли о том, как он доволен, и еще один — когда подумала о влиятельной подружке, прежде чем, как всегда, перевести разговор на Уолтера.

— Ты с ним не общаешься? — спросил Ричард.

— Нет. Как в сказке. Мы не разговаривали с того дня, как я уехала из Вашингтона. Ни слова за шесть лет. Я лишь слышу о нем от детей.

— Почему бы тебе не позвонить?

— Не могу, Ричард. Я упустила свой шанс шесть лет назад, и теперь, скорее всего, Уолтер хочет, чтобы его оставили в покое. Он живет в доме на озере и работает в Совете по охране природы. Если он захочет поговорить, то всегда может позвонить сам.

— Вероятно, он думает то же самое.

Патти покачала головой:

— Все понимают, что он страдал больше моего. Это было бы жестоко — считать, что он обязан мне позвонить. И потом, я уже сказала Джесси, что очень хочу его увидеть. Скорее всего, она передала мои слова отцу — девочка мечтает спасти положение. Значит, Уолтер по-прежнему сердится и ненавидит нас с тобой. И трудно его винить, ей-богу.

— По-моему, он все-таки немного виноват, — возразил Ричард. — Помнишь, как Уолтер объявил мне бойкот в колледже? Он не прав. Я всегда терпеть не мог эту сторону его натуры.

— Тогда, может быть, позвонишь первый?

— Нет. — Ричард рассмеялся. — Я все-таки сделал Уолтеру небольшой подарок — увидишь через пару месяцев, если не будешь торопить события. Небольшой дружеский привет из другого часового пояса. Но извиняться у меня никогда не хватало смелости. В отличие от тебя.

— Что?

Он помахал официантке, прося счет.

— Ты умеешь рассказывать, — сказал Ричард. — Вот и расскажи ему.

У домашней кошки, которую выпускают гулять, есть много способов умереть — ее могут разорвать койоты или раздавить машины, но когда Бобби, любимец семьи Гофбауэров, как-то раз в начале июня не вернулся домой, сколько бы его ни звали, ни осматривали Кентербридж-на-озере, не ходили вдоль дороги и не развешивали фотографии на деревьях, все пришли к выводу, что его убил Уолтер Берглунд.

Кентербридж-на-озере был новым поселком из двенадцати просторных домов в современном стиле на юго-западной стороне небольшого водоема, который теперь официально назывался озером Кентербридж. Хотя до города было довольно далеко, правительство охотно выделило денег на застройку, и возникновение поселка, заодно с расширением и мощением ведущих к нему дорог, моментально взбодрило застойную экономику округа Итаска. Низкие ссудные проценты позволили многочисленным пожилым людям из городов-близнецов и молодым местным семьям, в том числе Гофбауэрам, приобрести дом своей мечты. Когда они осенью 2007 года начали въезжать в новые жилища, поселок еще выглядел первобытно. Передние и задние дворы, поросшие травой, были сплошь в ухабах, там валялись огромные булыжники и торчали березы, не упавшие каким-то чудом; все, вместе взятое, напоминало наспех сделанную школьную модель террариума. Кошки новых жильцов немедленно принялись бродить по зарослям на примыкающем участке Берглунда, где жили птицы, и Уолтер, еще до того как заселили последний дом в Кентербридже, обошел всех соседей, представился и вежливо попросил следить за своими животными.

Уолтер был настоящим жителем Миннесоты, очень дружелюбным, но что-то в нем — то ли характерное подрагивание голоса, то ли седая щетина фанатика на щеках — покоробило кентербриджские семьи. Уолтер жил один в старом уединенном домике, и хотя приезжим, несомненно, было приятнее видеть на противоположном берегу озера его живописные владения, нежели Уолтеру — их голые дворы, никому не нравится ощущать себя разрушителем чужой идиллии. Некоторые из новоприбывших действительно задумались о том, сколько от них шуму, но в конце концов вспомнили, что они заплатили деньги и у них есть право тут находиться. Действительно, за землю они платили куда большие налоги, чем Уолтер, и у многих без того хватало проблем — платить по закладной или откладывать на образование детей. Когда Уолтер, явно не знавший таких забот, пришел, чтобы пожаловаться на кошек, соседи решили, что беспокойство о птицах — это верх снобизма. Линда Гофбауэр, евангелистка и самый красноречивый человек в поселке, особенно на него обиделась.