— Я уже сказал, что рад за тебя. Хорошо, что вы не перестали общаться.

— Но ты предпочтешь держаться в стороне?

— Послушай, Джессика… я знаю, чего тебе хочется. Ты мечтаешь о счастливом финале. Но я не могу передумать только потому, что ты об этом мечтаешь.

— То есть ты до сих пор ненавидишь маму.

— Она сделала свой выбор. Больше я ничего не могу сказать.

— Прости, папа, но это адски нечестно. Именно ты первым сделал выбор. Она не хотела от тебя уходить.

— Так она сама говорит, да? Вы встречаетесь каждую неделю, и она вдалбливает тебе свою версию событий, которая, несомненно, очень лестна для нее. Но ты не жила с мамой последние пять лет, до того как она ушла. Это был сущий кошмар, и я полюбил другую. Я вовсе не намерен был изменять, и конечно, тебе не нравится то, что я сделал. Но это случилось лишь потому, что с твоей матерью стало невозможно жить.

— Тогда нужно было развестись. По крайней мере, ты обязан оказать ей услугу — после стольких лет брака. Если она оказалась достаточно хороша, чтобы благополучно прожить с ней много лет, разве теперь нельзя проявить к маме уважение и честно развестись?

— Мы не так уж благополучно жили, Джессика. Она постоянно лгала, и я сомневаюсь, что многим ей обязан. Как я уже сказал, если она хочет развода, я не лишу ее такой возможности.

— Она не хочет развода! Она хочет вернуться!

— Я ни минуты не желаю быть с нею рядом. Это слишком больно.

— Может быть, тебе так больно, потому что ты до сих пор ее любишь?

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, Джессика. Если тебя волнуют мои чувства, не поднимай эту тему. Я не хочу вздрагивать от страха каждый раз, когда ты звонишь.

Он долго сидел, закрыв лицо руками, ужин стоял нетронутым, а дом медленно погружался в темноту, и земной весенний мир уступал место небесному, более абстрактному: розовые завитки стратосферы, ледяной холод космоса, первые звезды. Вот какой стала жизнь Уолтера — он оттолкнул Джессику и скучал по ней с той самой секунды, когда она ушла. Он решил было наутро вернуться в Миннеаполис, забрать кота и вернуть детям, которые его искали, но потом понял, что способен на это не больше, чем на то, чтобы позвонить Джессике и извиниться. Что сделано, то сделано. Что кончено, то кончено. Шесть лет назад в округе Минго, в Западной Вирджинии, отвратительным пасмурным утром он позвонил родителям Лалиты и спросил, можно ли ему увидеть тело их дочери. Ее родители были бесстрастные странные люди, инженеры, которые говорили с сильным акцентом. Отец стоял с сухими глазами, но мать то и дело громко и безо всякой видимой причины срывалась на пронзительный, чужой плач, который звучал как песня и казался до странности торжественным и безличным, словно скорбь по идее. Уолтер вошел в морг один, ни о чем не думая. Его любовь лежала под простыней, на носилках, очень высоко — слишком высоко, чтобы опуститься на колени рядом с ней. Волосы у Лалиты оставались шелковистыми, черными, густыми, но с челюстью было что-то не так, ее исковеркал жестокий удар, а лоб, когда Уолтер поцеловал его, показался невероятно холодным — тело молодой девушки не должно быть настолько ледяным. Этот холод проник в Уолтера через губы и не покинул его. Что кончено, то кончено. Радость жизни умерла, и больше ни в чем не было смысла. Общаться с женой, как настаивала Джессика, значило позабыть о последних моментах, проведенных с Лалитой, и Уолтер имел право этого не делать. В несправедливом мире он имел право быть несправедливым к жене — и право сделать так, чтобы маленькие Гофбауэры тщетно звали своего кота, поскольку ни в чем больше не было смысла.

Черпая силу в отрицании — достаточно сил, чтобы вставать поутру с постели, долго работать, долго ездить по дорогам, забитым туристами и жителями пригородов, — Уолтер пережил еще одно лето, самое одинокое в его жизни. Он сказал Джоуи и Конни, не вполне погрешив против истины, что слишком занят для визитов, и перестал воевать с кошками, которые продолжали охотиться на участке, — у него недостало бы сил для драмы наподобие той, что он пережил с Бобби. В августе Уолтер получил толстый конверт от жены, нечто вроде рукописи, которая, видимо, имела отношение к «посланию», о котором говорила Джессика, и сунул ее, не открывая, в шкаф, где лежали старые налоговые декларации, банковские счета и завещание, в которое он так и не внес никаких изменений. Через три недели он получил компакт-диск с подписью «Кац» и обратным адресом в Джерси-Сити и спрятал в тот же самый ящик. Эти две посылки, а также заголовки газет, которые он неизбежно замечал, когда отправлялся за покупками в Фен-Сити (новый кризис в Америке и за границей, новые лживые демагоги из правого крыла, новые экологические проблемы, приближающие катастрофическую развязку), наводили Уолтера на мысль, что мир берет его в кольцо, требуя внимания. Но пока он оставался один в лесу, он мог хранить верность своему отрицанию. Он происходил из давнего рода профессиональных отрицателей — так уж он был создан. Казалось, что ничего не осталось от Лалиты, она пропала точно так же, как пропадают мертвые птицы — они ведь невозможно легкие, и, как только маленькое сердечко перестает биться, птица превращается в комочек пуха, который запросто разносит ветром. Но это лишь заставляло Уолтера крепче держаться за те немногие воспоминания о девушке, которые еще оставались.

Именно поэтому октябрьским утром, когда внешний мир наконец подступил вплотную — в виде нового седана, припаркованного на дорожке, на заросшем травой пятачке, где у Бренды и Митча некогда стояла лодка, — он даже не остановился, чтобы посмотреть, кто приехал. Уолтер торопился в Дулут, на заседание Совета по охране природы. Он лишь слегка притормозил и увидел, что переднее сиденье откинуто назад — видимо, водитель спал. У него были причины надеяться, что чужак уедет к тому времени, когда он вернется, потому что иначе, несомненно, гость бы постучал. Но машина осталась стоять на месте: от нее отразился свет фар, когда Уолтер вернулся в восемь часов вечера.

Он вышел, заглянул в окно седана и увидел, что автомобиль пуст, а водительское сиденье возвращено в нормальное положение. На улице было холодно, в воздухе пахло снегом; со стороны Кентербриджа доносился слабый гул человеческих голосов. Уолтер вернулся в машину и подъехал к дому — там на ступеньке крыльца сидела женщина. Патти. В синих джинсах и тонком вельветовом пиджаке. Колени подтянуты к груди, чтобы согреться, подбородок опущен.

Уолтер закрыл дверцу и долго ждал — двадцать или тридцать минут, — чтобы она встала и заговорила, если Патти приехала ради этого. Но она не двигалась, и наконец Уолтер, набравшись смелости, отошел от машины и зашагал к дому. Он ненадолго задержался на пороге, всего в шаге от Патти, давая ей шанс начать. Но она по-прежнему сидела с опущенной головой. Его собственное нежелание говорить показалось столь детским, что он не удержал улыбки. Но эта улыбка была опасной уступкой, и Уолтер немедленно ее подавил, укрепившись духом, вошел в дом и закрыл дверь.

Впрочем, силы были не бесконечны. Он ждал в темноте, у двери, еще долго — может быть, целый час, в надежде услышать, когда Патти пошевелится. Уолтер старался не пропустить легчайшего стука в дверь, но вместо этого мысленно услышал Джессику, которая требовала от отца честности — он по меньшей мере обязан был из вежливости попросить Патти уйти. После шести лет молчания Уолтер ощутил, что даже одно слово все перечеркнет, положив конец его отрицанию, конец всему, что он хотел доказать.