— Честно? Рядом с тобой я нервничаю.

— Не надо.

— Ничего не могу поделать.

— У тебя нет причин.

Этого ей слышать как раз не хотелось.

— Я только стаканчик выпью, — сказала она.

— Ты что-то путаешь. Мне плевать, сколько ты пьешь.

Она кивнула.

— О’кей. Приятно знать.

— Ты все это время хотела выпить? Е-мое. Пей.

— Я и пью.

— Странная ты. Это комплимент, если что.

— Принимается.

— Уолтеру очень повезло.

— Вот тут нестыковка. Он, кажется, уже так не считает.

— Считает, уж поверь мне.

Она потрясла головой:

— Я хотела сказать, что мои странности вряд ли ему нравятся. Хорошие странности ему по душе, но плохие — не особенно, а именно они ему в основном и достаются в последнее время. Я хочу сказать — есть своя ирония в том, что ты как раз не против плохих странностей, но ты не мой муж.

— Тебе бы не понравилось быть мой женой.

— Это был бы кошмар. Наслышана.

— Очень жаль, что наслышана. Хотя ничего удивительного.

— Уолтер мне все рассказывает.

— Разумеется.

На озере утка крякала о чем-то своем. Утиные гнезда скрывались в зарослях тростника у дальнего берега.

— А Уолтер тебе рассказывал, что я порезала Блейку шины?

Ричард приподнял бровь, и Патти рассказала ему всю историю.

— Вот это да! — с восхищением выдохнул он.

— Ужас какой-то, да?

— А Уолтер знает?

— Хм. Хороший вопрос.

— Я так понимаю, ты ему не все рассказываешь.

— Господи, Ричард, да я ему вообще ничего не рассказываю.

— А зря. Может статься, что он знает о тебе гораздо больше, чем ты думаешь.

Она набрала полную грудь воздуха и поинтересовалась, что же такого Уолтер о ней знает.

— Он знает, что ты несчастлива, — сказал Ричард.

— Ну, тут особой проницательности не нужно. Что еще?

— Он знает, что ты винишь его в том, что Джоуи уехал.

— Ах, это, — сказала она. — Это я ему более-менее говорила. Не считается.

— Ладно. Может, ты мне тогда расскажешь? Чего не знает о тебе Уолтер — если не считать, что ты потрошитель шин?

Размышляя над ответом, Патти вдруг ощутила пустоту своей жизни, пустоту своего гнезда и бессмысленность существования — теперь, когда дети разлетелись кто куда. Херес нагнал на нее тоску.

— Спой мне, пока я накрываю на стол. Споешь?

— Не знаю, — сказал Ричард. — Это как-то странно.

— Почему?

— Не знаю. Просто ужасно странно.

— Ты же певец. Ты всю жизнь поешь.

— Мне казалось, что тебе не особо нравятся мои песни.

— Спой мне «Темную сторону бара». Мне она нравится.

Он вздохнул, опустил голову, скрестил на груди руки и, казалось, заснул.

— Что такое?

— Я, наверное, уеду завтра, если ты не против.

— Ладно.

— Там работы дня на два, не больше. Верандой уже можно пользоваться.

— Ладно. — Она встала и поставила стакан из-под хереса в раковину. — Можно все же узнать, почему? Мне нравится, что ты здесь.

— Так будет лучше.

— Ладно. Как хочешь. Цыпленку еще готовиться минут десять, так что можно накрывать на стол.

Он не двинулся с места. Последовала пауза.

— Эту песню написала Молли. Я не имел права ее записывать. Это было свинство с моей стороны. Продуманное, расчетливое свинство.

— Очень печальная и красивая песня. А как надо было поступить? Забыть ее?

— Ну да. Не использовать. Это было бы правильно.

— Мне очень жаль. Вы так долго были вместе.

— Ну, и были, и не были.

— Я знаю. Но все же.

Он размышлял о чем-то, пока она накрывала на стол, мешала салат и резала цыпленка. Патти казалось, что она не голодна, но, съев первый кусочек, она вспомнила, что не ела со вчерашнего вечера, а проснулась в пять утра. Ричард тоже принялся за еду, молча. До определенного момента молчание было многозначительным и волнующим, а потом вдруг стало утомительным, неловким. Она убрала со стола, выбросила объедки, помыла посуду и увидела, что Ричард вышел на террасу покурить. Солнце наконец село, но было еще светло. Да, подумала она, лучше ему уехать. Лучше, лучше, лучше.