В последующие недели все тоже было спокойно. Конни послушно не звонила, охватившая страну лихорадка начала спадать, на Голубой хребет [67] неторопливо пришла осень с густым ароматом нагретой травы, соломенно-желтым светом и рыжеющими листьями, Джоуи стал свидетелем провальной игры «Кавалеров», [68] много ходил в спортзал и набрал несколько фунтов пивного веса. В общежитии он прибился к студентам из обеспеченных семей, которые придерживались версии, что исламские страны надо сровнять с землей. Сам он к правым не относился, но с удовольствием с ними общался. Нельзя сказать, чтобы его уязвленное самолюбие требовало именно навалять Афганистану, но это тоже могло принести некоторое удовлетворение.

Свое одиночество он ощутил, лишь когда пива было выпито столько, что все заговорили о сексе. Их отношения с Конни были слишком напряженными и необычными — слишком искренними,слишком перемешанными с любовью, — чтобы получить хождение на бахвальном рынке. Он презирал своих соседей за их браваду, за сальные описания того, что бы они хотели сделать — и якобы уже сделали — с самыми знойными однокурсницами или со множеством безликих бывших одноклассниц, но и завидовал им. Желания его соседей в основном были сосредоточены на минете, в то время как Джоуи, в отличие ото всех остальных, ценил это занятие не выше мастурбации и считал его подходящим разве что для парковки в обеденный перерыв.

Мастурбация сама по себе была унизительным расточительством, но он научился ее ценить в период отлучения от Конни. Его любимой площадкой был туалет для инвалидов в научной библиотеке, где он подрабатывал на стойке заказа книг и получал 7 долларов 65 центов в час за чтение учебников и «Уолл-стрит джорнал» и изредка — за подбор материалов для всяких зануд. Эта подработка казалась ему еще одним доказательством его везучести. Его потрясло, что в библиотеке по-прежнему хранились настолько редкие и ценные материалы, что их надо было держать в отдельных книгохранилищах и запрещать выносить из здания. Шансов на то, что все это в ближайшие годы оцифруют, не было. Многие из книг были написаны на некогда популярных иностранных языках и роскошно проиллюстрированы: в XIX веке немцы особенно усердно каталогизировали человеческие познания. Мастурбацию несколько оправдывало использование столетнего немецкого анатомического атласа в качестве источника вдохновения. Он понимал, что рано или поздно придется позвонить Конни, но в конце каждого вечера, смыв в унитаз для инвалидов свои гаметы и секрет простаты, принимал решение подождать еще денек. И вот как-то вечером, когда, сидя за стойкой, он почувствовал, что, возможно, переборщил и один день молчания был лишним, раздался звонок от матери Конни.

— Кэрол, — дружелюбно сказал он. — Привет.

— Привет, Джоуи. Ты, наверное, знаешь, зачем я звоню.

— Боюсь, что нет.

— Ну, дело в том, что ты почти разбил сердце нашей общей знакомой.

С неприятным ощущением в животе он укрылся в книгохранилище.

— Я как раз вечером собирался ей позвонить.

— Сегодня. Конечно. Ты собирался ей сегодня позвонить.

— Да.

— Почему же я тебе не верю?

— Не знаю.

— Она уже легла, так что хорошо, что ты не позвонил. Она не поела перед сном. Она легла в семь часов вечера.

— Тогда хорошо, что я не позвонил.

— Джоуи, это не смешно. Она в депрессии. В этом виноват ты, и ты должен что-нибудь сделать. Понимаешь? Моя дочь не собачка, которую можно привязать на парковке и позабыть об этом.

— Может, нужно купить ей антидепрессанты?

— Она не домашнее животное, которое можно забыть в машине. — Кэрол явно понравилась ее метафора. — Мы — часть твоей жизни, Джоуи. Мне кажется, мы заслуживаем чуть больше внимания. Это была нелегкая осень, а тебя не было.

— У меня много занятий, и вообще.

— И не хватает времени на пятиминутный разговор. На протяжении трех с половиной недель.

— Я правда собирался ей сегодня позвонить.

— Дело даже не в Конни. Забудем на минутку о Конни. Мы с тобой жили одной семьей почти два года. Я никогда не думала, что скажу такое, но я начинаю понимать, через что прошла твоя мать. Правда. До этой осени я не понимала, какой ты бессердечный.

Джоуи уныло улыбнулся потолку. В их отношениях с Кэрол всегда было что-то неправильное. Она принадлежала к типу женщин, которых его соседи и однокурсники звали МКХТ — Мамаша, Которую Хочется Трахнуть. Хотя обычно у него не бывало проблем со сном, во время его житья у Монаганов случались ночи, когда он просыпался в постели Конни от странных снов: как будто он вдруг с ужасом обнаружил себя в постели своей сестры, например, или случайно выстрелил Блейку в голову гвоздезабивным пистолетом, или как будто он — подъемный кран в главном порту Великих озер [69] и осторожно снимает тяжелые контейнеры с большого корабля и перекладывает их на маленькую плоскую баржу. Такие сны ему обычно снились после неуместных столкновений с Кэрол — например, когда он мельком видел ее голый зад в щель неплотно прикрытой двери в их с Блейком спальне; или когда она заговорщически подмигивала ему после громкого рыгания Блейка; после долгого и подробного изложения доводов (снабженных живописными примерами из ее безрассудной юности) в пользу того, чтобы Конни начала пить противозачаточные. Поскольку Конни была органически не способна не одобрить что-либо, что делал Джоуи, ее мать взялась изъявлять ее неудовольствие. Кэрол была речевым аппаратом Конни, настоящим ее адвокатом. Иногда по выходным, когда Блейк уходил гулять с дружками, Джоуи казалось, что он возится в какой-то групповухе: Кэрол неустанно перечисляла все то, чего не говорила Конни, после чего Конни молча делала с Джоуи то, чего не могла сделать Кэрол, после чего Джоуи часами лежал без сна, чувствуя, что его затянуло во что-то не совсем правильное. Мамаша, Которую Хочется Трахнуть.

— И что я должен сделать? — спросил он.

— Для начала тебе следует стать более заботливым бойфрендом.

— Я ей не бойфренд. У нас хиатус.

— Что такое хиатус? Что это значит?

— Это значит, что у нас перерыв в отношениях.

— Конни мне говорит другое. Она говорит, что ты хочешь, чтобы она получила образование, научилась администрации и стала твоей ассистенткой.

— Слушай, — сказал Джоуи. — Кэрол. Когда я это говорил, я был обкуренный. Я сделал ошибку, потому что накурился ядреной травы, которую привезла Конни.

— Думаешь, я не знаю, что она курит травку? Думаешь, у нас с Блейком носов нет? Ты мне сейчас не сказал ничего нового. И донос на свою подружку тебе чести не делает.

— Я говорю, что ошибся тогда. И у меня не было возможности исправить свою ошибку, потому что мы договорились не созваниваться.

— И кто в этом виноват? Ты же знаешь, что ты для нее все равно что бог. Буквально. Если скажешь ей задержать дыхание, она не будет дышать, пока не упадет в обморок. Если скажешь ей сидеть в углу, будет сидеть там, пока не умрет с голоду.