КОЧУБЕЙ. Как же ты это мог Библию на иврите читать?

ГОЦЛИБЕРДАН. Очень просто, блядь. На курсах Гёры Фишбрухта. Одна тысяча девятьсот восемьдесят первый год. Зима. Зима у нас вечно. Метро «Водный стадион». Улица Авангардная. Я тогда в Израиль отваливать собирался. Спал и видел этот Израиль. Отец путеводитель польский достал – по святым местам. Так я с этим путеводителем чуть ли не трахался. Всё знал. Храм гроба Господня, Назарет, Кана Галилейская. Вода – в вино. Гора блаженств, еби её в душу. А Гёра, сучёныш, по десятке за урок брал. У нас была группа. Пять человек. По полтиннику в неделю с нас только сшибал. А таких групп у него было штуки четыре. Двести рублей в неделю безо всяких налогов. Гёра Фишбрухт. Как сыр в некошерном масле, уебок, катался. Он и заставлял нас куски из Библии заучивать. Адонай натан, адонай, блядь, лаках. И все под статьей ходили, между прочим! Пока ты в правдинской столовой диетическим кефирчиком баловался. Зашел бы случайно мент на Авангардную – и три года колонии-поселения. И вся молодая жизнь на смарку, облезлому псу под хвост.

КОЧУБЕЙ. Я первый раз слышу, что ты хотел уезжать в Израиль.

ГОЦЛИБЕРДАН. Не срослось. Хотел. Но тут маза подвернулась – стать секретарем комитета комсомола экономфака. Так и пошло.

КОЧУБЕЙ. Пошло. Точно. Ты пришел к нам в лабораторию из комитета комсомола.

ГОЦЛИБЕРДАН. Да. И стал твоим денщиком. Выносил восемь лет твои помои. Помнишь, как тебе тощая аспиранточка из тринадцатого отдела понравилась, так ты нажрался вермута и заблевал диван у профэссора? И я тогда срочно бегал, чтобы до утра диван заменить. Этот ебаный диван искал по всей Москве, потом грузчиков. Пьяных грузчиков. Потому что трезвых грузчиков тогда не существовало в природе. Помнишь?

КОЧУБЕЙ. Что я должен помнить, Гоц?

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё. Ты всё должен помнить. Ты наш бог-отец. А бог-отец не может ничего забывать. Если бог-отец что-то забудет, на кого же тогда надеяться? Помнишь, как я тебе гондоны покупал для южных командировок?

КОЧУБЕЙ. Как ты сказал это слово?

ГОЦЛИБЕРДАН. Г-о-н-д-о-н-ы! Второе о. А не а, как думают некоторые. Я русскую письменность знаю хорошо. Помнишь твой первый визит в Молдавию. Кишинев. Коньяк. И тёлки. Много – тёлок. Ты еще очень переживал, как там жена твоя мёрзнет на совминовской даче. А я пока гондонами занимался. Я-то знал – триста грамм, и ты уже не откажешься.

КОЧУБЕЙ. Чего триста грамм?

ГОЦЛИБЕРДАН. Всё равно чего. Ну, коньяка молдавского, например. Пойло жуткое. Но на потенцию влияет положительно. Особенно если с похмелья. Молдаване тогда расстарались. Был декабрь, помнишь? Советский Союз уже распустили. Но окончательно еще ничего не поняли.

КОЧУБЕЙ. Не поняли?

ГОЦЛИБЕРДАН. А помнишь, как мы с тобой Онкоцентр отключали? Забыл?

КОЧУБЕЙ. Мы с тобой ничего такого не отключали. Это точно.

ГОЦЛИБЕРДАН. Точно? Точно! Я тебе расскажу заново. Чтобы ты записал на память, в случае чего. Ноябрь девяносто второго. Ельцин тебя на хуй вытащил на какое-то заседалово с врачами. Академия медицинских наук или такая же другая хуйня. И там врачи тебя замочили. А особенно старался академик Кадышев, директор Онкоцентра. Он просто вопил, что правительство Кочубея, блядский ужас, всю медицину развалило, и нам теперь сто лет не подняться.

КОЧУБЕЙ. Я не хотел, чтобы мы поднимались сто лет. Я думал совсем о другом.

ГОЦЛИБЕРДАН. Когда Кадышев выступал, Ельцин ухмыльнулся. Он услышал этого мудака. А ты – ты увидел, как он услышал. И когда мы вернулись, ты велел мне срочно связаться со всеми службами и проверить, сколько Онкоцентр должен. По налогам, за тепло, за газ и всё прочее. И если есть просроченные долги – от всего отключать на хуй. И счета – арестовать до единого. Помнишь?

Молчание.

Ты это помнишь. Я позвонил. Конечно, у Онкоцентра было дохуища долгов. Просто до большой мохнатой пизды. И я связался с Мосгазом. И с Мосэнерго. И тут же стали всё отключать. И свет, и газ. Там шли три операции. И прямо во время операций – хуяк, и нет больше никакого света. Только тьма египетская. Где плач и скрежет зубов. Хотя ты ж Библию не читал. И помчались арестовывать счета. Тем же вечером. Нельзя было медлить. Я старался. Я должен был выполнять твои указания. Волю верховного главнокомандующего русского либерализма. Спасшего страну от голода и гражданской войны. Я был простой ординарец. Петька. А ты – Василий Иваныч и Фурманов в одном лице. Я счастлив был отключить Онкоцентр на хуй. Ибо тот, кто злокачественно страдает, должен уйти. Уйти навсегда. Не цепляться за поручни на скользком мосту истории. Правильно?

Молчание.

А ты помнишь, что было потом? Помнишь?

Молчание.

Там, в Онкоцентре лежала жена какого-то гэбэшного генерала. Нет, не какого-то. А очень большого генерала. Генерал-полковника, который охранял тёщу Ельцина. И тестя его охранял. И еще любимую любовницу на Чистых прудах. Помнишь? Генерал дозвонился Ельцину и пожаловался: мол, все от рака груди и так помираем, а нам еще свет вырубают. И Ельцин тебя с постели поднял. В полпервого ночи. Помнишь?

КОЧУБЕЙ. Я еще не спал. И не ложился даже. Я только что распечатал бутылку «Наири». С чёрной этикеткой. Мне друг премьер прислал из Еревана.

ГОЦЛИБЕРДАН. Вот видишь – из Еревана! Да ты дёргался, как паяц на ниточках. Ельцин тебе – какого хуя, блядь, отключили главное лечебное учреждение? А ты ему, голосочком молоденькой козочки, – не могу знать, Борис Николаич, сейчас же всё исправим.

КОЧУБЕЙ. Как же ты это рассказываешь?! Ты не слышал этого разговора. Ты не мог его слышать.