Когда он мне это рассказал, я оказался в еще большем затруднении, чем прежде. Половина моего существа почувствовала облегчение, но в то же время я ощущал себя обманутым. Моя гордость была страшно задета. Я знал, что обманываю Лесли Коллиза, но мое новообретенное мужское достоинство получило хороший удар в челюсть, когда я понял, что Аннабель вела двойную игру. Это звучит подло, не так ли?

— Да нет. Это вполне понятно. Но если это было правдой, почему она сказала, что ребенок ваш?

— Я задал Чипсу тот же самый вопрос. И он ответил, что это очень характерно для Аннабель. Она не получала удовольствия от творения хаоса, если после нее не оставался шлейф вины и угрызений совести. Невероятно, не правда ли?

— Мне это кажется невероятным, но если Чипс так сказал, значит, так оно и было.

— Я тоже это понимал. Он отправился к Аннабель в тот же вечер, чтобы потолковать. Пришел в Уайт-Лодж и поговорил с ней наедине. Поначалу она пыталась выкручиваться, настаивая на том, что это именно мой ребенок. Но он заявил ей то же самое, что мне. Сказал про того второго человека. И когда он назвал его имя, она сдалась и признала, что он прав. Это необязательно был мой ребенок, просто ей хотелось так думать. Больше я никогда ее не видел. Она вернулась в Лондон пару дней спустя, забрав с собой сына и няню. Мы с Чипсом решили, что мне тоже пора уезжать. Я уже слишком долго топтался на одном месте.

— Знает ли обо всем этом Феба?

— Нет. Я не хотел, чтобы она знала, и Чипс согласился, что лучше, если она не узнает. Мы надеялись, что у этой истории уже не будет отголосков, и потому не было никаких причин расстраивать ее или создавать напряжение в отношениях с миссис Толливер. Пенмаррон — небольшая деревня. Им обеим пришлось бы жить здесь и впредь, будучи частью довольно узкого сообщества.

— Каким мудрым человеком был Чипс.

— Да. Понимающим. Я не буду вам описывать, насколько добрым было его отношение ко мне в ту пору. Он повел себя как самый лучший отец. Все для меня устроил и даже одолжил мне денег, чтобы помочь, пока я не встану на ноги. Он снабдил меня рекомендательными письмами к своим друзьям в Нью-Йорке, но, самое главное, он отправил меня в Лондон с рекомендательным письмом к Петеру Часталу. Галерее было тогда года два, но Петер к тому времени уже сделал себе кое-какое имя в мире искусства. Я привез ему огромное портфолио своих работ, чтобы он на них взглянул, и к тому моменту, как я собрался уезжать в Америку, он согласился выставлять мои картины и быть моим агентом. Именно это он и делает с тех самых пор.

Я вспомнила о восторженном отзыве, который прочитала в поезде:

— Он очень помогает вашему продвижению.

— Да, мне повезло.

— Чипс говорил, что в таланте нет никакого проку, если он не подкрепляется трудом.

— Чипс говорил много правильных вещей.

— Что целых одиннадцать лет удерживало вас от возвращения? Работа?

— Мне хочется так думать. Не хочется признавать, что я пытался убежать оттого, что произошло. Но, может быть, дело было именно в этом. Я убегал. Все дальше и дальше. Сначала Нью-Йорк, потом Аризона, потом Сан-Франциско. Именно там я впервые заинтересовался японским искусством. В Сан-Франциско большая японская община, и я познакомился там с группой молодых художников. Чем больше я работал с ними вместе, тем отчетливее понимал, как мало я знаю. Традиции японской живописи уходят в глубину веков. Они восхищали меня. Поэтому я отправился в Японию и снова стал там учеником, сидевшим у ног очень старого и знаменитого человека. Время утратило всякое значение. Я пробыл там четыре года, и иногда они казались мне несколькими днями, а иногда — вечностью.

Эта выставка в галерее Петера Частала — результат тех лет. Я уже говорил вам, что не хотел приезжать. Дни открытия меня по-настоящему ужасают. Но я боялся не только этого, но и самого возвращения в Англию. На другом конце мира можно было не думать об Аннабель и ребенке, который мог оказаться моим. Но возвращение… мне снились кошмары о том, как я встречаю в Лондоне Аннабель и мой ребенок идет по тротуару мне навстречу.

— Но разве поездка в Корнуолл не была отчасти рискованной?

— Все как будто было предопределено. Встретил же я в пабе человека, который направлялся как раз в эти края. Скорее всего, я бы не поехал, но мне очень хотелось увидеть Фебу.

Я вспомнила, как тихо он сидел вчера в баре, когда я болтала про миссис Толливер и Шарлотту.

— Дэниел, когда я сказала, что Шарлотта здесь, в Пенмарроне, у своей бабушки, вы должны были догадаться, что это тот самый ребенок.

— Конечно, я догадался. И понял, что неизбежно с ней встречусь. Все вело к этому, события складывались одно к одному помимо моей воли. Когда мы сегодня днем вернулись к Фебе, вышли из машины и направились к дому, я знал, что Шарлотта где-то поблизости. Я знал это еще до того, как об этом сказала Лили. И когда я вышел из дома, я повторял себе всю дорогу, пока спускался вниз с холма и шел вдоль дамбы, что теперь после стольких лет неопределенности я наконец узнаю правду.

Они не заметили, как я подошел. Они были целиком погружены в свою работу. А потом Феба поглядела на меня и произнесла мое имя. И Шарлотта тоже посмотрела вверх. И я увидел это личико. И понял, что Аннабель, сама не зная наверняка, сказала мне тогда правду…

Вот как все обернулось. Мне казалось, что я стою и слушаю голос Дэниела уже целую вечность. У меня ныла спина, я чувствовала себя измученной и опустошенной. К тому же я утратила представление о времени и понятия не имела, который час. Снизу, из оживленной сердцевины отеля доносились звуки и запахи. Голоса, отдаленный звон посуды, приглушенная мелодия оркестра, игравшего что-то непритязательное из «Звуков музыки». Рано или поздно мне придется вернуться в Холли-коттедж, к Фебе и куриной запеканке. Но еще не сейчас.

— Если я не сяду, я умру, — с этими словами я подошла к камину и рухнула в одно из кресел с цветочной обивкой. На протяжении всего нашего разговора язычки искусственного пламени весело лизали бутафорские поленья. Теперь я наконец сидела, откинувшись и погрузив подбородок в воротник свитера, и смотрела, как они бойко мерцают, уходя в никуда.

Я услышала, как Дэниел налил себе новый стакан. Он принес его и уселся в кресло напротив меня. Я посмотрела на него, и наши глаза встретились. Мы оба выглядели крайне серьезными.