Эллисон в тот день оделась только в коричневые и черные тона — у нее не было ничего яркого и светлого; волосы — цвета вороного крыла, глаза — карие, ногти покрашены в багровый цвет. Я заметил, что она пользуется ручкой фирмы «Монблан», но не толстой, как предпочитал доктор Ланг, а тонкой, похожей на рапиру, серебряной. Красота девушки была полной противоположностью красоте Эллен — меланхоличной и аморфной, размытой по краям.

— Пожалуйста, прекрати, — резким тоном прошептала она.

Я повернулся и посмотрел на нее. Она глядела на меня, уголки губ были неодобрительно опущены вниз. А рот оказался слишком большим.

— Прости?

— Ты отбиваешь ритм, — она кивнула на мою ступню. — Я не могу сконцентрироваться.

В любой другой день я пробормотал бы извинения и отвернулся. Но последние события наполнили меня силой. Вселяющее энергию чувство вины теперь стало парой серых линз, сквозь которые я смотрел на мир и становился невидимым. Я полагал, что ничто не может принести мне боль.

— «Великий человек — этот тот, кто в гуще толпы и с наслаждением сохраняет гордое одиночество и личную независимость», — процитировал я Эмерсона.

Эллисон посмотрела на свои ногти.

— Что бы там ни было… просто прекрати стучать, — сказала она, снова повернувшись вперед.

Профессор Уоллас говорил об особенностях готического романа и обычные его темы — разрушенные замки и монастыри, густые темные леса с извивающейся, змеевидной растительностью, меланхоличные призраки и пребывающие в смятении или безумии героини. Уолпол, Рэдклиф и Шелли — все они, как я чувствовал, могли бы насладиться моими воспоминаниями о той ночи, когда мы с Артом сбросили Дэна в пруд. Тогда кричала сова, неровные облака то и дело закрывали полную луну, черная вода бурлила у нас под веслами, а тело Дэнни опускалось в ничто. В Стикс.

— Кто-нибудь из вас когда-нибудь был в Праге? — спросил доктор Уоллас, склонившись вперед над кафедрой и глядя на нашу группу.

Он был высоким и худым, типичным жителем Новой Англии — с изможденным и вытянутым лицом и грубыми чертами, словно вырезанными из скалы, с длинными руками и шишковатыми костяшками пальцев.

Я был уверен, что несколько студентов нашей группы владеют, по крайней мере, одним домом в Чешской Республике. Когда никто не ответил, я поднял руку.

— Я был там на зимних каникулах.

Эллисон посмотрела на меня.

— И ваши впечатления? — спросил профессор Уоллас.

Я понял, к чему он клонит, и стал говорить о строгости архитектуры, холодных водах Влтавы и остатках церкви, которая когда-то стояла на месте нынешней гостиницы, где мы останавливались. Мне хотелось произвести на всех впечатление, но, думаю, в конце концов, выступление оказалось претенциозным. Профессор Уоллас просто поблагодарил меня и продолжил рассказ о годах, которые сам провел в Праге. Он написал там диссертацию о сходстве Франкенштейна Мэри Шелли и голема рабби Леви.

После занятий, когда я собирал книги, ко мне подошла Эллисон Фейнштейн. Она представилась и быстро пожала мне руку.

— Знаешь, я пока еще не бывала в Праге, — объявила девушка, снимая очки и убирая их в тонкий кожаный очечник. Несколько студентов мужского пола оставались на своих местах и с завистью смотрели на меня. — Прошлым летом я хотела позаниматься в Карловом университете, но отец настоял, чтобы я вместо этого отправилась в Израиль. Конечно, там оказалось слишком жарко, а все парни — психами из армии. — Она быстро улыбнулась. — Повтори, пожалуйста, где ты останавливался в Праге?

— В «Мустових», — сказал я.

— Да, название мне сразу же показалось знакомым, — кивнула она. — Мой отец там останавливается, когда ездит в Прагу.

Я улыбнулся. У нас не было совершенно ничего общего, кроме знания лучшей пражской гостиницы.

— Я знаю, что лучше приглашать заранее, и у тебя уже могут быть какие-то планы, — заговорила Эллисон, открывая плоскую дамскую сумочку. — Но завтра вечером я устраиваю вечеринку — у себя дома на Линвуд-Террас.

Она протянула мне визитку с серебряным тиснением. Я подумал про визитку Дэна, которую он вручил мне в университетском дворе, когда его окликнула Николь. Вспомнилось, как он шел к нам в костюме не по размеру, как на нем висел пиджак, а брюки собирались на лодыжках. Наверное, что его визитка до сих пор лежала у меня где-то в коробке из-под обуви, которая стоит в нашем шкафу, словно урна с прахом, с костями нашего прошлого.

— Можешь взять кого-нибудь с собой, — сказала она с намеком на улыбку.