Старец улыбнулся, усталые, запавшие глаза смотрели солнечно.

– Все верно, Савушка. Голову я оставил в своих лабораториях. Почему ушел из мира? Понял, что ничего не знаю о жизни. Со всеми моими учеными званиями и целым научным институтом.

– А сейчас знаете, отче?

– Даже не приблизился к тому. Что могут знать о жизни мертвецы, которыми мы рождаемся в этом мире? С Креста нас окропили живой водицей. Мы задышали, услышали глас Божий, но не отверзли глаз.

– Глас Божий, – повторил Мурманцев. – Голос Бога. Вы держали его в руках, отче.

Старец помолчал, прежде чем ответить. Улыбка приугасла.

– Вот ты о чем, Савушка. Не ошибиться бы тебе. – Он склонил голову долу, медленно перебирая четки. – Не то, это совсем не то. Не вороши былое, прошу тебя, ты не найдешь того, что ищешь.

– Я не знаю, что ищу, – сознался Мурманцев. – Я только ухватился за кончик нити, она привела меня сюда. Мне нужна помощь, отче.

Старец посмотрел на него долгим спокойным взглядом.

– Расскажи, Савушка.

Мурманцев рассказал. Начиная со своего беспомощного барахтанья в могиле на языческом кладбище и до разбитого окна в госпитале. О снах, о ребенке, о том, как ходил к капитанкомандору Алябьеву выведывать про «сердце ангела». Заняло это больше часа. Все это время отец Галактион сидел неподвижно, с устало опущенной головой, только пальцы отсчитывали зерна на четках. Когда Мурманцев окончил свою повесть, истощив силы, старец ничего не ответил и предложил вместе встать на молитву.

…Поднимите, врата, верхи ваши, и поднимитесь, двери вечные, и войдет Царь Славы!..

…Не убоюсь зла, потому что Ты со мной; жезл Твой и палица Твоя – они утешение мое…

– Ну вот, Савушка, – старец поднялся с колен и сел на скудную монашескую постель, – теперь займемся твоим делом.

Мурманцев кивнул молча.

– Рассказывать тебе буду не так долго, как ты. Покороче выйдет. – Отец Галактион будто извинялся. Помолчав, начал: – Ты ведь заметил, много их здесь бывает, часто. Шаровых. А?

– Заметил, – подтвердил Мурманцев.

– Жмутся к людям. Поближе хотят. Младенцы сущи.

– Кто? – оторопел Мурманцев.

– Они, Савушка. Клубки вот эти плазменные, которых боятся все. Я давно заметил, потом доказать пробовал – ведут себя как живые, душою наделенные. Теперь и ты увидел.

– Разве так может быть?!

– Значит, может. Твой мальчонка – плоть бездушная. А душа она вот, по болотам скитается, лесам, глухим местам. Про болотные огни знаешь? Те же младенцы некрещеные, из плоти своей выброшенные. Плоть же по земле ходить продолжает, держит их, потому и не могут они из этого мира уйти.

Мурманцев запустил пятерню в волосы, помотал головой.

– А при чем тут шаровые, отче?

– Так надо же им, чтобы люди видели их. Вот и берут себе тело. Единственное, какое могут. Виртуальное, понынешнему говоря. То есть оно, а то нет, огнем рассыпалось по земле.

– Отче, тот камень, который вы… – Мурманцев сам испугался догадки.

– Верно, Савушка. Не камень это был. Я после тех опытов уничтожил все свои записи. Как делал и что – никто не знает. И тебе не скажу, как молнию поймал и в холодный камень превратил. Сам иногда думаю – было, не было?

– Было, отче.

– Ну, значит, было, – вздохнул старец. – Оболочку я поймал, а душа в ней не удержалась, улетела. Камень и рассыпался. Ну а я, грешный, копию с него сделал. Игрушку сотворил на потребу людскую.

– Этой игрушке еще предстоит сыграть роль, немалую, думаю… Отче, почему мне снятся эти сны?

– Мне, Савушка, тоже снились. Долго. Лет десять, наверно, как прекратились. Ты ведь близко ее видел, чуть не касался? Она запомнила тебя, а теперь разговаривает с тобой. Истории всякие показывает. Одиноко им, страшно среди духов злобы поднебесных. Сюда, ко мне, приходят, как птицы слетаются. Хлебом я их накормить не могу, уповаю, что дарует им Милосердный утешение.

– Я понял, – сказал вдруг Мурманцев. – Она пережгла веревку, чтобы освободиться.

– Или духа прогнать хотела. Пойдем, Савушка. Поможем ей, – смиренно произнес старец, подымаясь.

Было далеко заполночь. На полу в коридоре тут и там светились полоски под дверьми – братия отвоевывала мир у духов злобы, свершая ночное моление. Мурманцев и отец Галактион тихо шагали к гостевым комнатам, где целый день пролежал на своей каталке мальчикдихотомик. Разделенный надвое.