В ранний час за столами сидело всего ничего людей. Двое. Раб Божий Федор не стал подсаживаться для разговору, как любил, а устроился в сторонке, потому что с обоими едоками щебетали за столиками кукольные японки с архитектурными прическами, из которых торчали палочки, и с насурьмленными бровьми.

К нему тотчас приблизилась мелкими шажками девица в шелковом халате, затянутом широким поясом, и протянула кожаную папку, улыбаясь.

– Пожалюста, выбирите кушать.

Раб Божий Федор раскрыл папку и закрыл.

– Мне бы, девонька, чего попроще. Картошечки вареной в постном масле, хлебца да компоту.

– Картошичка? – переспросила японка. – Нету, господинсан. Хлеба тоже нету.

– Эко, беда какая, – посетовал раб Божий. – Ну а чего есть? Рис небось есть? Рыба какая ни то?

– Рис есть, – радостно кивнула девушка. – Рис и рыба – суси?

– Давай с сусем, – наобум согласился раб Божий.

– Эта вся? – продолжала улыбаться японка.

– Ну, коль не жалко, капустки принеси. Да и хватит мне.

– Вся сделаим.

Японка поклонилась и усеменила. Раб Божий Федор оглянулся на разноцветные мигающие ящики у стены и перекрестил издали каждый. Потом посмотрел на сцепившихся бедолаг на сцене, перекрестил и их. Попыталась было подсесть к нему разрисованная девица с палочками в волосах, но он погрозил ей пальцем и спросил строго:

– А седьмую заповедь ты знаешь, девушка?

Она, тоже улыбаясь, похлопала глазами.

– Не знааешь, вестимо. Язычница? Тото и оно что язычница. Блудовством на хлеб насущный собираешь. Много ль вас тут таких?

– Нас? А! Сколько! Господинсан хотит выбирать? Нас… один, два, три, цетыре… одиннацать. Двенацать.

– Ну – и где остальные?

– Спят, господинсан. Устали. Работали ноць. – Виноватая кукольная улыбка.

– Работали, угу. Эх, девоньки. Что ж вы себя так не любитето? Мужей бы себе поискали.

– Мы любим, любим. – Улыбка возражения. Этой нехитрой мимикой она, да и все остальные тут, могла выразить что угодно. Наверное, они и плачут, улыбаясь. – Господинсан хотит много любить?

– Любить друг друга нам, девонька, Господь велел. А уж много иль мало, это кто как. Созывайка ты всех подружек своих сюда. Слово говорить буду.

– Господинсан будет немного ждать?

– А куда ж я денусь, подожду.

Японка удалилась. Рабу Божию Федору принесли плошку с мокрым полотенцем и деревянную дощечку, на которой возлежало нечто, напоминающее огромных жирных личинок и маленькую кучку вылинявших водорослей. Он посмотрел на эту небывальщину, покачал головой.

– Экий деликатес неприглядный.

И, помолясь коротко, поискал ложкивилки. Их не было. Видно, не полагались приборы к личинкам. Тогда он стал есть их руками. После каждой замирал на несколько секунд, чтобы прийти в себя от заморского вкуса сырой рыбы.

В нескором времени в зал ресторации стали заходить поднятые с постелей девушки, наспех одетые, с коекак подмазанными личиками. С ними вместе пришел низкорослый японец, рябоватый, хитро сощуренный, хорошо одетый, и уставился на раба Божия. Девицы сбились в стайку и, шушукаясь да похихикивая, подталкивали друг дружку в спину. Японец, видно, распорядитель, сделал им страшные глаза, и они притихли.

Других посетителей в ресторации уже не осталось, кудато подевались.

Раб Божий Федор утер мокрым полотенцем рот и бороду, осенил себя крестом и встал изза стола. Оглядел со вниманием женщин. Потом наклонился, пошарил в своей торбе, набитой будто кирпичами, и достал оттуда книжицу. Полистал. И начал громко читать:

– Опять говорил Иисус к народу и сказал им: Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни.

Он снова посмотрел на женщин.

– Это, девушки, говорил Бог. Понятно вам это? А ведомо ли вам, сердешные, что блудники и блудницы не наследуют Царствия Небесного?

Девицы перешептывались. Им была неведома сия простая истина.

Крестоносец снова стал читать из книги.

– …книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии…

Японки смущено примолкли, слушая. Рябоватый распорядитель таращился на происходящее, не успевая за ходом мысли странного клиента и не постигая его желаний, хотя обычно угадывал с полунамека.