— Церемония официального приема чересчур утомительна. Я уже слишком стар для этих бюрократических ритуалов. Кроме того, лесть весьма полезна при общении с молодежью, и особенно в тех случаях, когда она ни к чему не обязывает.

Он подмигнул:

— Садитесь, Ли. Мне нужна будет ваша моральная поддержка. С этим молодчиком, Сермаком, дело иметь не просто.

— Этот тип, — убежденно сказал Ли, — очень опасен. И у него есть последователи, Хардин, так что не следует его недооценивать.

— Разве я кого-нибудь когда-нибудь недооценивал?

— Ну тогда арестуйте его. Повод всегда можно найти, придумаем что-нибудь.

Этот совет Хардин пропустил мимо ушей. Услыхав звонок, он нажал на педаль под столом, и дверь отъехала в сторону.

Четверо, составлявшие депутацию, вошли гуськом, и Хардин указал им на кресла, полукругом стоявшие перед его столом.

Хардин легонько ударил по серебряной, покрытой затейливой резьбою крышке ящичка, и она со щелчком открылась. Некогда этот ящичек принадлежал Джорду Фаре, члену Совета Опекунов, существовавшего в те далекие дни. Сделан он был на Сантанни еще во времена Империи, никаких сомнений в этом не было, хотя сигары в нем были местного производства. Один за другим члены депутации серьезно и торжественно взяли сигары, словно это был своеобразный ритуал.

Сеф Сермак сидел во втором кресле справа. Он был моложе и привлекательнее остальных членов депутации. Бросались в глаза рыжие, аккуратно подстриженные щетинистые усы и глубоко запавшие глаза неопределенного цвета. На трех остальных Хардин тут же перестал обращать внимание: они были обычными исполнителями, и ничего примечательного в них не было. Он сосредоточил свое внимание на Сермаке, который уже во время своего первого срока в Муниципалитете не единожды нарушал размеренный ритм работы этого почтенного учреждения и ставил в нем все с ног на голову.

— Я с нетерпением ждал встречи с вами, уважаемый член Муниципальною Совета, с тех пор, как вы месяц тому назад произнесли свою блистательную речь, в которой подвергли резкой критике внешнюю политику нашего правительства.

Сермак оживился:

— Проявленный вами интерес делает мне честь. Речь моя, может быть, и не была такой уж блистательной, но критика была абсолютно обоснованна.

— Возможно. Я уважаю ваше право на собственное мнение. И все же вы еще очень молоды.

— Этот недостаток с возрастом проходит. Вы стали мэром нашего города, когда вам было на два года меньше, чем мне сейчас, — ответил он довольно сухо.

Хардин усмехнулся. Да этот молокосос просто нахал!

— Насколько я понимаю, вы решили поговорить со мной о той самой внешней политике, которая в Зале Совета вызвала у вас такое раздражение. Вы будете говорить и от имени трех своих коллег, или я должен буду выслушать каждого из вас в отдельности?

Депутаты понимающе переглянулись.

— Я буду говорить от имени народа Терминуса, народа, который не представлен должным образом в бюрократическом органе, называемом Муниципалитетом.

— Ну что ж, говорите.

— Дело вот в чем, господин Мэр. Мы неудовлетворены…

— «Мы» — это «народ», не так ли?

Сермак, подозревая, что это западня, враждебно посмотрел на него:

— Я полагаю, что мои воззрения разделяет большинство избирателей Терминуса. Такой ответ вас устроит?

— Подобные утверждения нуждаются в доказательствах. Но продолжайте. Вы неудовлетворены…

— Да, мы неудовлетворены политикой, которая на протяжении тридцати лет неизменно ведет к ослаблению Терминуса перед лицом неизбежной агрессии извне.

— Я вас понял. И что же дальше? Продолжайте, продолжайте.

— Ваше внимание мне льстит. Итак, мы образуем новую политическую партию. Она будет отстаивать интересы нынешнего Терминуса, а не бороться за мифическую будущую империю. Мы собираемся вышвырнуть вас и окружающих вас подхалимов-умиротворителей из муниципалитета, причем довольно скоро.

— Если только не… Вы ведь понимаете, что всегда возможно какое-нибудь «если».

— В этом случае оно всегда лишь одно: вы немедленно подадите в отставку. Я не уговариваю вас изменить политический курс, я не настолько вам доверяю. Верить вашим обещаниям нельзя. Мы согласны только на полную отставку.

— Что ж, я понимаю. — Хардин положил ногу на ногу и стал раскачивать свое кресло на двух ножках. — Это ультиматум. Спасибо, что предупредили. Но я его, с вашего позволения, проигнорирую.