Елки какие-то. Палки. Анит. Анит пахнет травой и сеном. Волосы у нее мягкие, а губы — горячие. Маленькая упругая грудь…

…потолок — плотно подогнанные бревна. Анит сверху. Голая. Целует… Хорошо! Господи, как же здорово!

Вадим схватил ее, притянул ближе, руки скользнули вдоль позвоночника вниз и разошлись по двум ложбинкам… Как хорошо… Двум? Ложбинкам?!

Вмиг протрезвевший Вадим сбросил ее с себя. Вскочил… Жопастенькая… А жопы-то у нее две! Нет, полторы!

Чуть не трахнул… это! Ломанулся через заросли и заметил расстеленную тюль, тонкие ножки и белый зад между ними. Зад принадлежал Ходоку, ножки — украденной невесте. Судя во всхлипам и стонам, невеста была украдена по доброй воле.

Интересно, что бы делал Ходок, обнаружь он, что у его пассии — поперек? Вряд ли смутился бы. Потом еще бы и другим похвастался.

Леон и Сандра сидели за столом друг напротив друга и уплетали угощения за обе щеки. Вадим втиснулся между аборигеном и Сандрой и потянулся к зажаренному существу, напоминающему кролика. Что это на самом деле, он старался не думать.

— Быстро ты управился, — съязвила Сандра и таким взглядом одарила, что кусок стал поперек горла.

Чего это она? Неужто ревнует? Вот это номер!

— Не встал, — признался Вадим и запил мясо водой, со спиртным он решил больше не экспериментировать.

— Не встал! Думаешь, — она обратилась к Леону, — он успел или нет?

— Если и успел, то ему явно не понравилось. Ходок вон до сих пор трудится.

Обглодав куриный окорочок, Леон вытер руки о тряпичную скатерть (здесь все так делали), полез в карман и с невозмутимым видом вручил Сандре запечатанный презерватив. Девушка сначала не поняла, в чем дело. По мере того как до нее доходило, она жевала медленнее, медленнее, застыла, сглотнула и… покраснела. Похоже, такой реакции не ожидал даже Леон: вскинул брови, похлопал ее по плечу и сказал:

— Извини.

А все-таки трахаются они или нет? В братско-сестринские отношения между мужчиной и симпатичной девахой верилось с трудом. Любой бы давно трахнул Сандру. Молодая, здоровая девка. Красивая. Чистая. Или его лучевуха побила и он теперь не способен?

Наверное, она расстроилась потому, что любовник так ее уступает сопернику?

Откуда ни возьмись, появился довольный Ходок.

— А она и правда целкой была!

Вадиму захотелось подняться и зарядить в его самодовольную рожу. С размаху. Нет. Кирпичом. Вот где гнида! Похоже, Сандра была с ним солидарна и сверлила Ходока взглядом. Леону было по фиг. Вон тянется к бормотухе… Замер. Поднялся, опрокинув кружку с недопитым пойлом. Уставился вдаль, взбледнул. Вадим посмотрел, куда и он: ничего. Колышутся верхушки елей, кружат вороны… и не вороны даже, а черные точки. Но много, очень много.

— Сваливаем, — скомандовал Леон. — В машину, быстро!

— Давай еще поотвисаем, а? — не унимался Ходок.

— Не натрахался? — рыкнул Леон и устремился к БТР.

Абориген, сидевший рядом с ним, аж пригнулся.

— Что случилось? — спросила поравнявшаяся с ним Сандра.

— Может, и ничего, а может… — Он указал на ворон, припал ухом к земле, поднялся. — Пиздец!

Ходок влез последним и захлопнул люк. Вадим подумал, что знает пиздец в лицо. Оказалось, что нет.

Староста поселка, Герася по прозвищу Бугай, не заметил, как четверо горожан уехали. Он был уже изрядно пьян. Свадьба удалась на славу: гости, гулянка. Только жених задурил: ни с того ни с сего забормотать, что все бабы — шалавы, что невеста у него гулящая, что разочарован. Посмеялись. Что с Жабы взять? Перестоял парень, сам ни на что не способен, а на других кивает.

Герасю удивило, что вдруг гостей стало вдвое, нет, втрое больше. Он помотал головой и ущипнул себя за бедро. Не помогло. Пигалиц под рукой не оказалось, он взял остатки каравая, накрыл и сам понес гостям.

Идти было трудно, земля качалась, остатки каравая норовили соскользнуть с блюда.

Односельчане захлопали в ладоши и заулюлюками. Предыдущие гости подарили серебряные серьги, вдруг и эти на что-нибудь расщедрятся? Чуют городские дармовщинку, не брезгуют с нашими выпить! Герасю потом хвалить будут, а он сделает вид, что сам гостей зазвал… Дети — и муты, и нормальные — вскочили с насиженных мест и ринулись клянчить сладости. Детишки только на вид хиленькие, а на деле — проворные, ждут, чтобы стянуть чего или выпросить. Герася умилился, аж слезы выступили. Обычно осторожный, как лесной зверь, он размяк и любил весь белый свет, даже свою бабку, каргу одноглазую, любил, пусть ей сладко спится в земле за околицей…

Подойдя совсем близко, Бугай разглядел автоматчиков. Сморгнул слезы. Нет, не почудилось: фуражки, звезды на погонах, дула автоматов. В распахнутые ворота въехала машина, похожая на БТР на гусеницах. И еще одна. Остановилась.

Такое уже было. Бугай тогда был востроглазым пацаном, жрать в деревне стало нечего, и старосты повели всех — старых, малых — к Москве. Мол, там научники-лунари, добрые, справедливые, все у них есть: и лекарства, и еда. У земельников-то и горсти полбы допросишься… На подходах к городу беженцев встретили. Такие же люди в камуфляжной форме, с автоматами. Бугай до сих пор помнил липкий страх и мокрые штаны, залп поверх голов и холодное «убирайтесь», брошенное молодым, дрожащим от ненависти голосом. Староста тогдашний пошкандыбал к солдатам, на колени упал… Так его и пристрелили. На коленях. И потом гнали беженцев, как стадо поросей, постреливая для острастки.