Сидел над всей этой кучей безвылазно. Если уж в «Оксюморон» не пошел, чего и говорить? А ведь приглашали и еще как! Но то ли опасался ретивого владетеля Гортензия из рассказа Мирандовича, то ли впрямь не до стихов было, а и Сомов его не дозвался. Хотя Ивара Легардовича он слушал, пожалуй, больше всех. Лютновский оберегал его покой, будто нянька‑«домовой», вопросов не задавал, говорил, сам терпеть не может, чтоб лезли под руку, особенно когда он в «поиске». Тима это утешало, но помогало мало чем.

В день четвертый только уразумел. И струхнул уже в полный рост. Нет Закона. У радетелей нет никакого Закона. Ни по определению Кумара Симуэ, ни по кому другому. Потому что подавлять им промеж себя нечего. А коли и бывают случаи «антиобщественного поведения», так каждый рассматривается «индивидуально». Добровольными экспертами при координационных общественных комиссиях. То бишь не одной меркой ко всем, а исходя из «особенностей личности и ситуации». Да и случаи те назвать преступлением язык не повернется. Разве из ряда вон, тогда действует голосование по полосе. И то, много времени пройдет, прежде чем решат чего‑то.

Где ж искать защиту? На что опереться? Если дознаются про него? Голосование по полосе – это ж для радетелей. Ну как укажут ему – не брат ты нам и никакой не человек. Поди‑ка, убеди, что наоборот. Убил? Убил. Из Вольера? Из Вольера. Вот и судить тебя станут по его закону. По первому завету. Приговор – смертная казнь на месте без промедления. А кто укажет‑то? Да хоть первый встреченный им владетель, во‑он, уж любопытствуют. Фавн‑то долго ли смог продержаться? Поди, сдался уже. И его выдал. Все же старик, вдруг и мучили его?

Да нет, быть того не может. Радетели не станут… Это своего не станут. А Фавн им кто? И как же Аника? Неужто отдадут обратно в клетку? Или отошлют на веки вечные, куда подальше в чужой поселок, ни за что он ее не найдет. Фавн и Аника. Голова садовая, про них‑то и позабыл совсем за книжной премудростью? Ведь ждут и надеются на него? Или уже не ждут? Ерунда, Фавн слово дал, а ему отчего‑то Тим верил, как себе. И даже больше. Потому что себе и в себя он внезапно верить перестал. Как же это, нет закона? Без закона ему выйдет совсем пропасть.

Это он соображал лихорадочно, на ходу. Его ждали в мастерской «Анакреонт», ждали непременно, Сомов взял с него слово, что придет на открытие макета. То бишь на показ «чернового наброска» подвижного изображения на‑вроде носорога. Называется «Разорванная смерть». Ивар Легардович сказал – без Тима не обошлось, точнее, без его заполошного спасения из Коридора, вроде как сообщил мастеру очередной художественный образ. Поэтому Тим вышел из библиотеки заранее, не хотелось обижать, да и самому интересно было. Он как раз проходил мимо Ливонской панорамы…

Его сначала кольнуло у виска, и он обернулся рывком. Ничего еще не произошло, он подумал – как же устал всякое мгновение ждать беды, страшиться солнечного лучика, ненароком скользнувшего под взмах ресниц, – так и разум утратить недолго. Но все равно оглянулся. Резко и слишком внезапно, человек тот не упредил отвернуться, и они словно встретились, но как‑то неодинаково. Тим видел его впервые: довольно высокий и вытянутый несоразмерно: не только угловатое тело, но и смуглое лицо, именно смуглое, не загорелое, как у Лютновского, и длинные волосы, собранные на макушке в хвост, и клинообразный нос с приметной горбинкой, и цепкий, долгий взгляд. Но человек, кажется, узнал его. Тим успел сказать себе: наверное, в «Оксюмороне», только это и успел. Потому что все дальнейшее происходило будто бы в отсутствие сознательного его участия.

– Постойте, погодите! – человек крикнул ему в спину, а Тим уже прибавил шагу, сильно прибавил, однако длинный поспешил за ним следом.

Некогда мне, некогда! Тим повторял дробной скороговоркой в мятущемся уме и в то же время шел все быстрее и быстрее вперед.

– Послушайте, вам не нужно меня бояться! Главное, спокойствие, и все будет хорошо!

Да кто ты такой? Вот привязался! Преследовавший его человек обращался к Тиму будто к ребенку или к существу, стоящему гораздо ниже по уровню, и это не понравилось решительно.

– Вам что надо? – довольно далеким от любезного участия тоном спросил Тим, скорее даже бросил через плечо, и еще прибавил ходу.

– Я, знаете ли, имею к вам дело. Вы ведь Тим? Ведь правда? Только ответьте, и уверяю вас, что ничего плохого не…

Тим так и не узнал о судьбе этого самого «ничего плохого», вернее, некоторая его, главенствующая часть не пожелала узнавать. Вовсе то было не заветное тайное чувство, оно и не пробилось еще на выручку к своему хозяину, но первобытный неуправляемый инстинкт среагировал мгновенно. Тим, какой он Тим! Для здешних не может он быть никаким Тимом, а только для… Естественный защитный занавес будто бы отделил его рассуждающее «Я», отключил его от права повелевать членами собственного тела, отстранил самого Тима как лишний предмет. Он побежал – со всех ног, во всю прыть, не чуя под собой земли, не различая, где право, где лево, как угодно, – это был безумный побег. По кустам, наперерез недоуменно уставившимся на него радетелям, кого‑то толкнул, кого‑то едва не сшиб с пути. А за ним все раздавался приближающийся глуховатый голос: