Отныне не будет ничего, кроме сознания предательства. И, может быть, ненависти.

Завтра утром он уедет из Оуквуда.

Он прошел к себе, принял душ, переоделся, а затем отпер комнату с подслушивающей аппаратурой. На краю рабочего стола лежал коричневый конверт со сведениями, добытыми во время вчерашней поездки в Лемер. Эндрю уставился на стол, зная, что стоит ему взять конверт, как все изменится. Она возненавидит его, но другого выхода у него нет. Гейл имеет право знать, что ее брат, скорее всего, ни в чем не виноват. Правда, у него нет твердых доказательств невиновности Криса Нортона, которые позволили бы закрыть дело, но зато он сумел узнать несколько весьма любопытных подробностей, которые подтверждают, что улики против Нортона были уж слишком неопровержимыми.

Эндрю шагнул к столу. Ноги налились свинцовой тяжестью. Боясь передумать, он взял конверт, запер дверь запасной спальни и спустился по деревянной лестнице, ведущей к квартире Гейл. На душе у него лежала огромная тяжесть. Он ненавидел себя за те страдания, которые должен был причинить Гейл. Это уничтожит доверие, которым она прониклась к нему. Доверие, нелегко дающееся человеку, за каждым движением которого постоянно следит целая армия агентов.

Когда он отодвинул экран и дважды коротко постучал в дверь, на свете не было человека несчастнее его.

— Открыто, — откликнулась Гейл с другой стороны.

Эндрю перешагнул порог и остановился как вкопанный.

В комнате стояли свежие цветы, горели свечи, из музыкального центра доносились негромкие звуки джаза. Жжение внутри усилилось. Он пришел, чтобы разбить Гейл сердце, а не поддаваться обольщению. Эндрю следовало закрыть глаза и молить Господа, чтобы он дал ему силы сказать Гейл правду. В соблазнительной позе она стояла на пороге спальни. За ее спиной мерцал мягкий свет, озарявший ее стройное тело. Опять свечи, догадался он. На ней была самая нарядная ночная рубашка, которую ему доводилось видеть. Эндрю захотелось опуститься на колени перед этим небесным видением.

— Опаздываешь, — с укоризной в голосе сказала она. В ее зеленых глазах плясали золотые искорки. Она собрала волосы в романтический узел, но отдельные локоны выбивались из прически и падали на шею, обрамляя ее прелестное лицо.

— Тренировка затянулась, — сказал Эндрю, удивившись, что ему подчиняются голосовые связки.

— Угу, — пробормотала Гейл и вдруг пошевелилась. Ее движения были плавными, лицо казалось безмятежным. — Я хочу поцеловать тебя, Энди. Хочу поцеловать всюду. — Она повернулась и ускользнула в спальню.

Конверт чуть не выпал у него из рук. Эндрю сжал пальцы, и плотная коричневая бумага захрустела. Истина грозила разрушить созданную Гейл фантазию. Ему следовало задуть свечи и включить люстру. Следовало вырубить музыку, заставить Гейл сесть и выслушать каждое его слово. Он поклялся себе, что с этого момента будет говорить только правду.

Но он не мог на это решиться. Пока не мог. Обещание сладкого забвения и возможности забыть о настоящей причине его прихода завораживало Эндрю, как песня сирен, околдовавших моряков Одиссея. Он не мог справиться с реакцией собственного тела, стремившегося к последней близости с Гейл. К близости, воспоминания о которой останутся с ним на всю жизнь.

Фантазии. Обещание домашнего очага. Наслаждение. Память о прижимавшемся к нему теле.

Реальность. Уверенность в том, что случившееся никогда не повторится.

Сдавленно выругавшись, он бросил напоминание о реальности на ближайший стул и устремился в спальню, чтобы познать наслаждение и запомнить его навсегда.

Гейл стояла, прижавшись спиной к столбику кровати и слегка склонив голову набок. Он проследил за ее рукой, поглаживающей низкий вырез ночной рубашки. Гейл являла собой олицетворенное сладострастие. Смотреть на нее было выше сил Эндрю.

— Встань сюда, Энди, — сказала она, показывая на двустворчатую зеркальную дверь платяного шкафа. — И повернись лицом к зеркалу.

Помедлив пару секунд, Эндрю подчинился. В зеркале мерцало пламя свеч, озарявших комнату обольстительным мягким светом. Эндрю не интересовало собственное отражение; он следил за Гейл. Она прошла у него за спиной и исчезла из поля зрения. Теперь он видел только руки Гейл, которые погладили его бока, а затем легли ему на живот.

Она вытащила из джинсов полы рубашки, а затем погладила его, жестом предложив снять футболку.

— Теперь туфли, — велела Гейл, взявшись за пуговицу его джинсов.

Звук расстегивающейся молнии заставил Эндрю со свистом втянуть в себя воздух. Затем пальцы Гейл скользнули внутрь и спустили с него джинсы вместе с трусами. Она поцеловала его в спину, а потом соблазнительно провела горячим языком по позвоночнику.

— Положи руки на зеркало, — сказала Гейл, отпихнув в сторону джинсы и трусы и ловко сняв с него носки. Она обошла Эндрю и встала к нему лицом. — И не двигайся, что бы ни случилось.