Бок о бок с нею мы пялились на танец, оба — онемев и потемнев. Взрослая любовь, раздираемая среди едва повзрослевших ребер.

Мэгги у реки — «Бедненький Джек», — иногда смеется она и гладит меня по шее, заглядывает поглубже в мои глаза густо и уютно — голос ее в смехе чувственно надламывается, низкий — зубы ее как жемчужинки в этих алых створках ее губ, богатых алых вратах летнего плодородия, шрам апреля —

— Бедненький Джек, — и вот улыбка тускнеет в ямочках, только свет ее еще поблескивает в глазах, — мне кажется, ты сам не понимаешь, что делаешь.

— Меня бы это не уд-дивило —

— А если б знал, тебя бы здесь не было.

— А я что говорил?

— Нет — та-ак ты не говорил, — пьяно закатывает глаза, пьяня меня, проводя холодной ладошкой мне по щеке неожиданной лаской, столь нежной, что и ветры мая бы поняли, а ветры марта замирают и ждут, и успокаивающее «а-а» в ее губах каким-то немым легким дуновением отправляет мне одно слово, вроде «тебя-а» —

Глаза мои, глядя, падают прямо в ее глаза — мне хотелось, чтоб она увидела окна моей тайны. Она ее приняла — она ее не приняла — она еще не решила — она молода — осторожна — ее настроения переменчивы — ей хотелось дотянуться во мне до чего-то, и она пока не дотянулась — и, быть может, ей этого хватает, просто знать — «Джек — балбесина».

— Я б никогда с ним не связывалась — Он никогда не станет таким работящим, как мы видим, как остальные мужики, как Па, как Рой — он не наш — Странный. Эй, Бесси, а ты не думаешь, что Джек какой-то странный?

Бесси:

— Н-не-а?? — Мне откуда знать?

— Ну, — Мэгги хмыкает себе под нос, — я не знаю, должна признаться. — И манерно этак, чашкам: — Я в са-амом дел-ле не зна-а-йу. — По радио крутят пластинки. Везде разбросаны подушки. Вот бы сачкануть в эту гостиную. Солнечные шторки — утро.

— Так ты помирилась с Джеком, а?

— Ага. — Густогорло, точно модистка, что старше подружки, как замечательные старухи из Сан-Франциско, из тусклых деревянных меблирашек, что сидят весь день со своими попугаями и старинными приятельницами и болтают о тех временах, когда им принадлежали все бордели на Гавайях, или жалуются на первых мужей.

— Ну да. Наверно, он меня будет презирать.

— Почему это?

— Фиг знает. Говорю же — он смешной такой.

— А-а, ты с ума сошла.

— Ну, нав-верно.

Если б я рассмеялся и швырнул ей в лицо свои зубы любви, широченную ухмылку радостного понимания и приятия, у нее бы шевельнулась лишь тень подозрения в моих мотивах — что только углублялась бы — всю ночь — до самых бездонных печалей тьмы — все мои темные прогулки обратно от ее дома — все наши недопонимания — все ее интриги, грезы — провалились бы — все бы пропало.

Приближался мой день рождения, но я не должен был о нем знать — все спланировала сестра: его предполагалось отмечать в маленьком домике на Потакетвилльском холме возле церкви, где жила ее подруга. От меня все следовало утаить. Покупались подарки — маленькое радио-«эмерсонетка», в то время такое благотворное, но позже ставшее маленьким радио-радиатором отцовских скучных нырков в дешевые отельчики в грядущие годы его бродячей работы — Бейсбольная перчатка, что должна была стать вехой и символом наступавшего бейсбольного сезона и всех нас, игроков, купленная мне на день рождения, вероятно, Кровгордом — галстуки — Сестра приглашала всех: — Мэгги, Кровгорда, Елозу, Иддиёта, нескольких своих приятелей, моих родителей, соседских девчонок, которых приведут с собой парни, — я не должен был обо всем этом знать, но знал. Мне сказал Кровгорд.

За одну ночь дружба наша углубилась невообразимо и сенсационно перед универмагом «Гигант», через дорогу от шелкопрядилен, канала, перед «Мальчишеским клубом», мы разговаривали там с самой тренировки, куда он иногда заглядывал посмотреть, как я бегаю, а теперь бесцельно шел со мной, чтобы не прерывать разговора, и пришел к компромиссному расколу: «Я пойду домой вон туда, а ты иди домой туда» — ужинать — Уже стемнело, зима холодная, фонари на улице яркие, как алмазы в холодных скрежевоющих ветрах, неприятно — Мы болтались на углу и просто разговаривали — Причем о Мэгги, бейсболе, обо всем — Чтобы согреться, мы вдруг пускались воображаемо пасовать друг другу с пяти футов, демонстрируя к тому же свои показные техники бросков и передач, ленивых замахов, бросок! —

— Игроки главной лиги всегда подбрасывают мяч легко, — говорил Чарли, — сходи в Фенуэй-парк, сам увидишь, как парни перед игрой просто легонько подают, и никто не бросает рывком, похоже, что совсем без усилий, но подавать они могут очень далеко с такой же легкостью, это после многих лет таких вот легких подач — Это значит, «Не выбрасывай вперед руку» —

— Чарли, тебе бы в главной лиге играть.

— Я и буду — надеюсь — хотелось бы то есть — Тэфф-то туда попадет — Тэфф точно попадет —