Директор странно посмотрел на Влада, хрипло произнес:

– Вы не поняли. Марины больше нет.

– Девушка, ну сколько можно! – устало воскликнула стоящая передо мной пожилая дама с огромной, туго набитой сумкой.

Молоденькая медсестра, острой мордашкой чем-то неуловимо похожая на колли, не обращая внимания, звонко процокала каблучками по коридору. Очередь проводила ее осуждающим взглядом.

Был бы я нормальным больным, самое время начинать возмущаться: в самом деле, сколько можно! Получить медкарту в регистратуре – целый подвиг. Пока регистратор – неторопливая старушка-божий одуванчик – отыщет хотя бы одну, уже полдня пройдет. А приставленная к ней помощница то и дело бегает курить и крутить задом в рентгеновский кабинет. Очередь, конечно, знает всё. Удивительно, с какой скоростью распространяется бесполезная информация! Кто, когда и зачем сказал вот этой спортивного вида молодой мамаше с низким грудным голосом, что в рентгене устанавливают новый аппарат для флюорографии, что понаехало аж пятеро молодых мастеров наладчиков, а коллектив в поликлинике сплошь женский, даже хирург и гинеколог, так что сами понимаете…

Только я не простой пациент.

Впрочем, пусть хоть весь персонал соберется вокруг флюорографистов, пусть пьют там чай с тортом и домашней выпечкой – предметом негласного соревнования тех медичек, которые могут похвастать и черными чулочками, и высокими каблуками, и максимально короткими полами форменного белого халата, только не перед кем. А тут выпал шансик.

– Как вы сказали ваша фамилия… – дребезжит старческий голос из-за перегородки.

Солидный дядя с багровой шеей вымученно вытирает платком потные волосенки (честнее сказать – лысину), сипит:

– Короткопалов.

Старушка снова подслеповато щурится на монитор, неумело тыкает сухоньким пальчиком в клавиши.

Мне-то всё равно, даже скорее на руку, а людей жалко. Жара страшная, врагу не пожелаешь париться в очередях. Конечно, так проще работать, всего три-четыре ключевых объекта: окошечко регистратуры, набитые взвинченными от духоты и бесполезного ожидания людьми гулкие холлы перед кабинетами участковых врачей, ряды одинаковых стульев у кардиологии, заполненных такими же одинаковыми, похожими как родные сестры, старушками. И разговоры у них одинаковые:

– А я вот вчера проснулась, пошла в булошную и на обратном пути у меня в пояснице ка-ак вступило-о…

– Что вы говорите!

– Да-а. Вот к Татьяне Аркадьевне за рецептом пришла. Но сосед мой всё новую какую-то мазь рекомендовал, говорит…

Просто сегодня моя смена. До семи. Потом проверюсь на резерв – и спать, провалиться в сон и ни о чем не думать. Ведь завтра мой выходной, а всё те же холлы, кабинеты и стулья будет обхаживать Рик. А послезавтра – снова я… Потом опять Рик… Я… Рик… Работа такая, и ни он, ни я не можем отказаться, плюнуть, разорвать контракт. И дело не в пресловутой совести. Любой из наших вам скажет: куда же я уйду? А люди? Нет, наше место здесь. Пока не иссякнет резерв и не снимут с Проекта. Тогда уж всё: солнце, море, теплый прибрежный песок и пожизненная пенсия от государства. Санаторий, или как его чаще называют у нас – Отстойник для хилеров.

Странное слово – хилер, да? Когда-то в среде нашей вечно мятущейся интеллигенции модно было блеснуть эрудицией: есть, мол, такие филиппинские врачи, так они делают операции без скальпеля и разрезов, а аппендицит так вообще – мизинцем выковыривают. Сейчас смешно слушать, конечно, а тогда многие верили. Некоторые всерьез, даже других пытались обратить в свою веру с пеной у рта. Другие отвечали уклончиво: ну да, да, слышали, конечно, филиппинские хилеры то, филиппинские хилеры се, но нам все-таки кажется, что они шарлатаны.

Но в глубине души верили и они.

А слово запомнилось.

Поэтому когда пустили Проект, название привязалось само – хилеры. Как-то приросло. Поначалу много вариантов было, помню, знахарями называли, волхвами, лечарями и даже ведунами. Потом перестали.

Насчет конкретной физиологии всего этого дела вы лучше с научниками переговорите. Они такими терминами завалят, что в глазах темно станет! Паранормальная гипербиоэнергетическая активность, сверхчувственное проецирование генной нормалистики, замещение иммунологической составляющей реципиента…

Да суть-то, если честно, не в названиях.

Факт остается: мы лечим. Ничего не делаем – не заряжаем воду, не водим руками и не вещаем угрожающим голосом с телеэкрана. Просто стоим рядом и лечим. Всех. Радиус действия разнится, у меня вот, например, семь метров, у Рика – пять. В Питере, говорят, есть девчонка, из новеньких, так она вроде аж на пятнадцать работает.

– Девушка!!! – возмущенно пытается осадить возвращающуюся курильщицу кто-то из хвоста очереди. – Мы уже сорок минут здесь стоим!!