— Вот служба на границе, по-моему, всем запомнится.

Как с ним не согласится? А старшина уже рассказывает, подкрепляет свою мысль:

— Такой был случай. Сегодня захожу в конюшню, гляжу Макарухин провел по шерсти коня щеткой раз — другой и решил: хватит. Только повесил щетку на гвоздь, а я:

«Устали, Макарухин?»

«Не устал. Хватит».

«Ну, конечно, вы человек занятой».

«Занятой», — отвечает Макарухин.

«Ну-ка, дайте сюда щетку», — и начинаю чистить коня.

Макарухин стоит рядом, переминается с ноги на ногу. А я будто не замечаю его. Наконец, он не выдерживает

«Дайте, товарищ старшина. Я почищу».

«Вам же некогда».

В это время слышим шаги. Кто-то идет в конюшню. Парень чуть ли не вырывает у меня щетку:

«Увидят, товарищ старшина».

«Ну и что?»

«Так ведь совестно: вы моего коня чистите, а я пень-колодой стою».

«Ладно, — говорю. — Берите свою щетку».

Схватил щетку и чистит коня, как, наверно, еще никогда не чистил.

Входит начальник заставы, застыл на месте. Любуется Макарухиным. А тот-то, наверно, думает, что я расскажу, как было дело. Щетка застывает в руках, когда я начинаю говорить. Покраснел парень, пунцовый весь.

А я говорю вот что:

«Это, — говорю, — хорошо, что вы обещаете всегда так старательно чистить коня. Ведь обещаете?»

«Обещаю!» — твердо говорит Макарухин и, бледнея, глядит то на меня, то на Терентьева.

...Я думаю: как не записать об этом в тетрадь?!.

И еще один случай вспомнился.

Сидит на скамье солдат, читает. Вдруг старшина, такой озабоченный, подходит, садится рядом. Солдат захлопывает книгу:

— Что случилось, товарищ старшина?

— Дело есть, — говорит Хабибуллин, да помочь некому.

Солдат, конечно:

— Давайте я помогу.

А он:

— Выходной у вас, не положено.

Солдат настаивает. Ну старшина, наконец, соглашается и просит принести топор.

Я слышу их разговор, не вмешиваюсь, а сам думаю: зачем вдруг топор?

Солдат — на кухню и тут же возвращается.

Берет старшина топор, медленно поднимает, да как гаркнет:

— Клади руку на скамью!

Что он, думаю, спятил?

А старшина приказывает еще строже:

— Клади руку. Рубить буду!

Солдат бормочет что-то несвязное:

— Как же так, товарищ старшина? Без руки солдату, ну, совсем невозможно...

А он:

— Да не руку я тебе рубить собрался. Ногти!.. Посмотри какие у тебя ногти? Смотреть противно...

Мелочь, скажете вы. Подумаешь, ногти!.. Но ведь с этих мелочей начинается дисциплина. И старшина делает так, чтобы каждая мелочь запомнилась. Тогда уже она не будет казаться мелочью.

На заставе вручается вымпел лучшему отделению. Отделение младшего сержанта Ломовицкого принимает вымпел.

Ломовицкий сияет. Кто-то из старослужащих предупреждает:

— Завоевать вымпел легко. Удержать трудно.

И другой добавляет:

— Теперь старшина н а ш е м у отделению помогать будет.

— А мы как же? — спрашивает Ломовицкий.

— Вы и так самые сильные.

Прибыл на заставу капитан Яшко проверять инструктора и вожатых служебных собак. Вечером сидели у начальника заставы. Капитан Яшко разговорился. Ночью я попытался записать его рассказ по памяти.

...В детстве у меня был щенок. Я выменял его на старый бинокль. Бинокль был без окуляра, а щенок... без хвоста. Говорят, он родился таким. Но не в хвосте дело. Щенок был серый и сошел за овчарку. Иначе бы я не отдал бинокль.

Весь день я придумывал ему кличку. Джеком он быть не захотел, Тайфуном — тоже.

На другое утро я поставил перед ним консервную банку с молоком:

— Пей, Рекс!

Он сразу стал пить, и я решил, что эта кличка ему по душе.

Потом я начал с ним заниматься. Он научился лаять, когда видел у меня в руках сахар. И переставал лаять, когда я убирал сахар.

Рекс провожал меня в школу, но возвращался домой лишь тогда, когда я поднимал с земли камень.

Это был очень смышленый щенок. Я завел на него табель успеваемости. И если сам получал «пятерку», то и ему ставил «пятерку». А если вместо «пятерки» случалось получить «пару», то... Словом, Рекс безошибочно определял, какое у меня настроение. Он либо весело бежал навстречу, либо забивался под крыльцо и никаким сахаром его невозможно было выманить.