К Марку вернулось прежнее спокойствие. С видом победителя он обежал всех взглядом и выплюнул на блюдечко последнюю косточку.

Инесса, по-детски распахнув глаза, смотрела на Марка с наивным выражением страха и уважения. Александр Наумович, жуя губами, обдумывал достойный ответ. Поднявшись из-за стола, Илья отправился на кухню, где в духовке томилось мясо, приготовленное им по особому рецепту. В Союзе он был инженером на одном из крупных заводов, конструкторское бюро, которое он возглавлял, проектировало горные комбайны и считалось ведущим в своей отрасли, здесь же ему не везло - с языком не ладилось, а горные комбайны были никому не нужны. Днем он работал по ремонту домов, застилал полы карпетом, по ночам развозил пиццу. Вскоре он вернулся с большим противнем в руках, на нем горкой лежали обернутые в фольгу пластики мяса, обжаренные в собственном соку и с массой разных приправ - несмотря на открытый воздух, над столом сразу повисло ароматное, дразнящее аппетит, щекочущее ноздри облако.

– Прошу, - провозгласил Илья, держа перед собой противень.
– Мясо по-мексикански.
– Он шутливо прищелкнул каблуками, выбил чечетку.

– О-о!..
– первым потянулся к мясу Марк.
– Судя по всему, невероятная вкуснятина. Он положил один ломтик себе на тарелку и, приоткрыв упаковку, шумно потянул носом: - Ну, - произнес он, закатывая глаза, - я вижу, что жизнь в Америке для вас, Илья, не проходит зря.

Он не заметил ни напряженной тишины, ни смущения, вызванных его словами, ни того, как омрачилось вдруг у Ильи лицо, ни того, как порывисто выскочила из-за стола Инесса. Она вернулась через несколько минут, уже без прежнего, игравшего на лице оживления, с принужденной, словно нарисованной на губах улыбкой.

Мясо и в самом деле было необычайно вкусным, все ели, дружелюбно посмеиваясь над Марком, который с азартом прикончил вторую порцию и уже тянулся за третьей. Только Александр Наумович вяло ковырялся в своей тарелке, продолжая размышлять о том, что сказал Марк. Собираясь в дорогу, он иначе представлял себе эту встречу. Два-три года назад Марк был другим. Тогда он был захвачен созданием какой-то уникальной по возможностям компьютерной программы. Вместе с ним трудилась большая группа молодых математиков, физиков, механиков. Чтобы завершить работу, необходимы были деньги. В то время создавались кооперативные предприятия, начинала развиваться посредническая деятельность. И Марк, морщась, взялся за чуждое для него занятие - бескорыстно жертвуя собой во имя науки.

– Ничего не поделаешь, - сочувственно, с примирительной интонацией проговорил Марк, вытирая салфеткой замаслившиеся пальцы, - ничего не поделаешь, Александр Наумович, другого пути нет.
– Он легким, покровительственным жестом коснулся острого, костистого локтя Александра Наумовича, погладил его. Возможно, в тот момент ему пришло в голову, что они поменялись ролями - ученик и учитель. Мутная пленка жалости на мгновение застлала ему глаза: бессильный, никому не нужный, потерявший себя старик сидел перед ним, хорохорящийся по привычке и неспособный постичь того, что происходит вокруг.

Он не только прикоснулся к локтю Александра Наумовича, он даже приобнял Корецкого, по-сыновнему приникнув к жесткому, словно из дерева выточенному плечу своей мускулистой, жарко дышащей грудью. Но в этот момент заговорила до того молчавшая Маша, Мария Евгеньевна - так, не изменяя российской привычки, все здесь ее называли.

Да и не вязалось как-то иначе ее называть. Было что-то загадочно-значительное в ее лице, все еще красивом, несмотря на седину и морщины. Черты его были строгими, завершенными, как на античных камеях, и это придавало ему обычно некоторую холодность, державшую собеседника, о чем бы ни шла речь, на раз и навсегда отмеренном расстоянии. Рядом с ее статной фигурой Александр Наумович выглядел плюгавым, не в меру суетящимся очкариком. Раньше, «в той жизни», Мария Евгеньевна заведовала в мединституте кафедрой глазных болезней, консультировала и оперировала наиболее «трудных» больных. Теперь она не пренебрегала любой работой, бебиситорствовала, выучилась водить машину и ездила убирать в домах богатых евреев-ортодоксов.

Сидя за столом, она прислушивалась к общему разговору - так врач наблюдает за пациентом, не спеша ставить диагноз, и лицо его сохраняет при этом выражение замкнутое, отрешенное. Только глаза Марии Евгеньевны, темно-карие, с вишневым отливом, по временам горячо блестели, хоть она и прятала их под приопущенными веками, а когда они вспыхивали слишком ярко, прикрывала их козырьком приставленной ко лбу ладони.

– Простите, Марк, но почему же это - другого пути нет?..
– заговорила она, глядя на Марка с настораживающей улыбкой.
– Это вы решили, что нет, но ведь существуют и другие мнения.

– Вы о чем?.. Не понял.

– Ну, как же, Марк. Вспомните Сахарова. Ведь он говорил о другом пути.

Сейчас ничто не напоминало в Марии Евгеньевне погасшую старую женщину, какой

она вышла к столу после чтения писем из России. От нее исходила энергия, слова были резки, отточены, взгляд спокоен и жгуч, Марк не выдержал его, уперся глазами в стоявшую перед ним тарелку с листочками мятой, лоснящейся жиром фольги.

– Конвергенция. Вам ведь знакомо это слово?.. Почему-то сейчас его или забыли, или стыдятся произносить. Пожалуй, это единственное, чего теперь стыдятся.

– Видите ли, Мария Евгеньевна.
– поморщился Марк, не отрывая взгляда от тарелки.
– Сахаров был, без сомнения, святой человек, но наивный. Наивный, как дитя. Во всяком случае, в экономике.

– Вы полагаете?..

– Убежден.
– Марк потер, потеребил себя за мочку, как бы раздумывая, стоит ли продолжать.
– Имеется, как известно, такое понятие - первоначальное накопление. Все помнят, конечно, даже по школьному курсу - «огораживание» в Англии, когда «овцы съедали людей».
– Он окинул сидящих скучливым лекторским взглядом.
– А работорговля в Америке?.. Пиратство?.. На чем сколачивали свои состояния Морганы, Рокфеллеры, Дюпоны?.. Это потом они или их потомки становились филантропами, жертвовали миллионы, строили музеи... Но начиналось-то --все знают, с чего.