И вот я лежу в кровати и думаю: да как же это?.. Да что же тут размышлять и взвешивать-высчитывать?.. Вот, думаю, твои предки, темные, необразованные, всю-то свою жизнь прожили, не выезжая из местечка, а, значит, была у них и гордость, и человеческое достоинство. А ты?.. Сколько можно терпеть, чтобы тебе в глаза плевали?..

Бужу Илью, говорю: «Хватит! Ничего не хочу - хочу быть свободной!..» - «Надо подумать.» - «Оставайся, думай, надумаешь - приедешь, а я подаю документы.» Я понимала: ему будет труднее, чем мне, хотя ведь и мне было нелегко - бросить все, главное

сцену. Но в ту ночь что-то изменилось во мне, в какое-то, может, мгновение, которое созревало всю жизнь. Так птенец в яйце - растет-подрастает, пока - кр-рак!
– не лопнет скорлупка. И здесь. Я вдруг почувствовала. И квартира, и друзья, у нас их немало, и театр. Что все это - важно. Не то слово. Что все это - моя жизнь, но кроме того - я еще человек. А человек должен, обязан перед самим собой быть свободным. Чего бы это ни стоило.

А поскольку человек свободен, - сказал Александр Наумович, ухватив последние слова Инессы, - то я решил искупаться.
– Они втроем уже с полчаса прогуливались вдоль берега - он, Марк и Илья - и теперь подошли к тому месту, где сидели, вернее, лежали на песке Инесса и Мария Евгеньевна.
– Было бы непростительно упустить такую возможность.

Александр Наумович, при всей погруженности в историю русского стихосложения и чтение диссидентской литературы, был неутомимо любознательным путешественником, объездил всю страну, от Кижей до Памира и Сахалина, для Марии Евгеньевны не было ничего удивительного в его желании прибавить к своей туристической биографии еще одну заманчивую подробность.

– Только недолго, - сказала она, - и не забудь про свои почки, хорошенько потом разотрись.

– Кстати, - сказала Инесса, - полотенце я тоже взяла, на всякий случай. Мы тут часто купаемся при луне. Илюша, ты с Александром Наумовичем?.. Пойди, окунись, а то комары заели.
– На берегу в самом деле было много комаров, и становилось все больше. Но хотя всего лишь «пойди окунись» сказала она, Илья как-то странно, словно сбоку и откуда-то издали посмотрел на нее, отвел глаза, усмехнулся.

– А я останусь, - сказал Марк и растянулся на подстилке.

Они лежали трилистником - сблизив головы как бы в центре круга.

– Мы уехали, а спустя немного времени приехал Илья.
– продолжала Инесса.
– Я сказала себе и детям. Бореньке было четырнадцать, Яшеньке - тринадцать. «Свобода, - сказала я, - о, да, это прекрасно!.. Но за свободу надо платить.» Мы решили с самого начала: никакой помощи от родственников, надеемся только на себя!.. Мы сняли самую дешевую квартиру в самом скверном районе, в ней было холодно, сыро, по полу бегали мыши, к тому же хозяйка - кстати, из венгерских евреев - буквально издевалась над нами, кричала, что приехали даром хлеб есть, чтоб мы убирались в свою Россию. Никто никогда в жизни так на меня не кричал, да я и не позволила бы. А тут. Я сказала себе, что все стерплю, обязана стерпеть, ведь другая квартира обошлась бы нам дороже. Мы запретили себе жаловаться, мы сказали себе, что вывернемся, все преодолеем - сами!.. Мы радовались каждому заработанному доллару, и когда Боря с Яшенькой за целый день работы - они разносили, бросали в почтовые ящики рекламу прачечной - принесли по три доллара, это был праздник!..

Нет, наши дети не были неженками. Но только здесь они почувствовали себя сильными, самостоятельными. Почувствовали себя взрослыми людьми, понимаете - людьми, это главное. А я?.. Я сама? Раньше и помыслить себя не могла вне театра, репетиций, спектаклей. А тут оказалось, что могу. Могу жить без всего этого. Я работала в пошивочной мастерской, на фабрике игрушек, в норсингхоме, ухаживала за больными, беспомощными стариками, которые мочились под себя и не могли ни спустить ног, ни повернуться. И при этом знала, что ни от кого не завишу, то есть завишу только от себя, принадлежу только себе.

– А театр?..
– спросила Мария Евгеньевна.

Я приказывала себе не думать об этом. Одетта-Одиллия должна порхать по сцене в белой пачке и на пуантах, а не носить горшки с кровавой мочой. Потом я занялась аэробикой, стала давать уроки, оказалось, за это хорошо платят. Ко мне пошли люди, нам стало легче жить. Хотя когда я приходила домой, мальчики кормили меня с ложечки - я бывала не в силах шевельнуть рукой. Но как бы там ни было, сейчас у нас есть все - квартира, две машины, без этого тут не проживешь, дети учатся в университете, жаль, вы их не увидите, сейчас каникулы, они гостят у своих приятелей в Канаде. Правда, это Америка, за все, что мы имеем, надо платить. Квартира, машины, мебель - ведь все в рассрочку. И так получается, что я работаю днем, Илья зачастую ночью. Друзей у нас нет, мы живем одиноко, я же говорю, ваш приезд - целый праздник для нас. А так. Земля для нас чужая, чужой и останется. Но думать некогда, хотя это, может быть, и хорошо, тут надо думать о том, как зарабатывать деньги, на остальное тебя просто не хватает.

– И это вы называете свободой?..

Прежде чем ответить Марии Евгеньевне (вопрос был жесток, Мария Евгеньевна и сама это чувствовала, но то ли это было в ее характере, то ли в профессии, требующей максимальной ясности при постановке диагноза), Инесса помолчала, играя ракушками, выцеженными из песка. Она их легко и ловко бросала вверх, ловила, подхватывала лежащие на подстилке, бросала вновь - и полностью, казалось, отдавалась этой игре, похожая на маленькую, целиком увлеченную своей забавой девочку. Руки ее двигались при этом так плавно, с такой точностью ловили продолговатые, с острыми краями раковинки, так были гибки в запястьях, а пальцы, при всей их цепкости, казались до того лишенными суставов и похожими на узкие, удлиненные цветочные лепестки, что и Мария Евгеньевна, и Марк, наблюдая за Инессой, словно и сами были поглощены ее игрой, забыв о заданном вопросе.

Но Инесса о нем не забыла, и ракушки, казалось, не отвлекали, а, напротив, позволяли сосредоточиться на нем.

– Вот и Илья меня о том же спрашивает.
– проговорила она наконец, следя глазами за взлетающими в воздух ракушками и не глядя ни на Марка, ни на Марию Евгеньевну, - а что я могу ответить?.. Я знаю наверняка одно - наши дети будут свободны, за них я спокойна.

– Очень хорошо вас понимаю, - сказала Мария Евгеньевна.
– И наши дети так же считают.
– Она вздохнула.
– Пойду, посмотрю, как там наши купальщики.