Все это время Маша неустанно читала стихи и пела. Мотя, пока ходил на выручку, успел познакомиться с творчеством Бродского и Бодлера, Ахматовой и Есенина, а также послушать кое-что из песен Сургановой и, что его сильно удивило, Башлачева.

Это была если не самая любимая песня Моти, то в личном хит-параде она гарантированно занимала свое место в десятке. В часы тяжелых приступов хандры, когда он запирался в своей берлоге и неделями топил в водке тоску, ненавидя Зону за то, что она ломала судьбы, ненавидя людей за то, что ломались, ненавидя себя за то, что так и не смог себя переломить, он ставил winamp на кольцевое воспроизведение и крутил «Ванюшу» сутками. Только тем и спасался, клин клином, что называется. А исполненная детским голоском эта песня производила неизгладимое впечатление.

Включив микрофон в гарнитуре, Мотя сообщил Маше о своем приближении, чтоб юный Рембо не пальнул ненароком, когда троица сталкеров, как стадо псевдокабанов, ввалится в схрон сквозь заросли полыни.

Вы когда-нибудь видели, как в «горбатый» «запорожец» набивается десять человек? Ах да, откуда, вы и «горбатого», поди, не видали вживую, только на картинке. Представьте себе «Газель» в утренний час пик, везущую из спального гетто народ на службу. Представили? А теперь мысленно попробуйте в нее запихнуть еще несколько пассажиров. Вот примерно так же утрамбовывались сталкеры, с кряхтением да с матерком, проявляя чудеса гибкости и нарушая основной закон физики, гласящий — нельзя впихнуть невпихуемое. Мотя втиснулся последним, подхватил свой пыльник и завесил им вход, подвесив за специально пришитые плечевые петли на вбитых в свод ножах.

— А где Транец? — первое, что спросила Маша, когда он закончил маскировку и сел.

Мотя обменялся взглядами сначала с Боцманом, потом с Сюром и молча достал флягу. Все было понятно и без слов. Маша отчаянно пыталась заглянуть в глаза каждому из сталкеров, найти хотя бы намек на то, что ее догадка — неправда, что этот коренастый невысокий весельчак, похожий на филина, просто отстал и вот сейчас откинется импровизированный полог и покажется счастливая усатая физиономия Транца. Но сталкеры виновато отводили взгляд, по очереди прикладываясь к фляге. Не в силах больше сдерживаться, Маша тихонько заскулила, из глаз ее брызнули слезы обиды. Обиды на Мотю, на Сюра, на Боцмана, на пропавшего папу, на бандитов и военных, ученых и сталкеров, на весь этот неправильный и несправедливый мир, а главное — обиды на дуру себя, полезшую в эту проклятую Зону и потащившую за собой ни в чем неповинных людей, подвергая их смертельной опасности.

Зона оказалась совсем не аттракционом и романтики в ней было не больше, чем в учебнике по химии, которую Маша ненавидела всеми фибрами души. Тут, внутри Периметра из бетона и «колючки», не было благородных шерифов и робингудов, айвенги не спешили на помощь, а Дон Кихот торговал картами с тайниками погибших бродяг. Жестокая реальность ворвалась в Машин мир, представление о котором она складывала по книгам и фильмам, по компьютерным играм и интернетовским форумам, безжалостная реальность со всего размаху, щедро, врезала Маше обухом по голове. Ее идеальный мир рухнул, оставив после себя только мусор — обломки хрустальных замков, скелеты принцев и их белых коней, прах принцесс в разбитых стеклянных гробах, которые никогда уже не проснутся, потому что никто не захочет целовать голый череп. Обида за разбитый мир и смертельная усталость сейчас выплескивались вместе со слезами.

Маша плакала не прячась, с гордо поднятой головой, глядя на потупившихся, словно двоечники, не выучившие урок, сталкеров. Ей не нужны были утешения, она не требовала подробностей, она признавала свои ошибки и не искала прощения. Она встречала новую реальность с поднятым забралом и хотела, чтобы ее друзья это видели. За пять минут она попрощалась с детством, скинула розовые очки и вошла во взрослую жизнь.

— Похоронить-то хоть было что? — спросил Мотя, когда Маша перестала всхлипывать.

— Нет, — Боцман покачал головой, — «воронка».

— Влетел, когда отстреливался от фантомов. — Сюр уже окончательно отошел от действия светозвуковой гранаты.

— Пси-собака?

— Двое. Похоже, семья, еле отбились. Каждый по три-четыре рожка израсходовал.

— Так вы что, в фантомов, что ли, палили? — Мотя даже привстал от удивления. — Твою дивизию, народ! Вы что, первый раз замужем? На дерево забраться религия не позволяет? Любая отмычка знает, что «оригинал» всегда в стороне прячется, пристрели его, и все фантомы исчезнут!

— Бдя, коллега, я тех собак и не видел никогда! — огрызнулся Боцман. — Я в Зоне пять лет и никогда с ними не встречался! Слыхал про них, про фантомов слыхал, а как поперли эти твари, так и не вспомнил сразу. Это мы уже потом сообразили и выцеливать «оригиналов» начали.

Мотя достал портсигар и закурил. Хорошая ситуация складывается, опять остались почти без боезапаса, с оставшимися четырьмя рожками на брата соваться в Лиманск рискованно, а пополнить негде. Благо хоть мужики предпочитали «Калашникова», а пять-сорокпятого патрона в Зоне было как грязи, надо только эту грязь найти.