Вечером ребятам сделали шашлык, меня разбудили уже в два часа ночи. С трех и до пяти снова читал работу Сережи. Это уже статьи о литературе. По напряжению это, конечно, чуть слабее, но охват довольно значительный. Как и некоторым другим его сверстникам, Сереже интересны проблемы его собственной, молодой литературы. Большинство статей публиковались, он постепенно входит в круг критиков. Я думаю, что Сергей вряд ли удержится в беллетристике, в которой сегодня нет позитивных идей, а значит, легко скатится к коммерции и гламуру. Среди статей, связанных со старшим поколением – например, жесткая критика новых романов Крапивина, есть и рецензия о новой книге Владимира Коянто, камчатского писателя, культурного деятеля, бывшего когда-то еще и народным депутатом СССР. Здесь, в этой статье, и большая ссылка, касающаяся меня. Я ее на всякий случай перепечатываю.

«Залог успеха дневника в искренности его автора. Но дневники бывают разного рода. Для одних писателей это разговор с собой, способ разобраться в жизни, понять себя и мир. Так писал свои дневники Лев Толстой; вершиной этого направления является, наверно, «Дневник» Жюля Ренара, опубликованный с купюрами посмертно. Это дневники-интроверты. Есть и другие дневники, направленные вовне; в них писатель пишет, как правило, о событиях действительности и прямо или косвенно обращается к читателю, к общественности. Таков отчасти «Дневник писателя» Достоевского; лучшим примером такого дневника последних лет служит «Дневник ректора» Сергея Есина, публиковавшийся в журналах и выходивший отдельными книгами. В самом названии дневника Сергея Есина есть интересный нюанс: «Дневник ректора» в условиях нашей всепроникающей вертикали власти – это, казалось бы, дневник чиновника, бюрократа. Однако Сергей Есин пишет не как чиновник, а как прозаик-романист; в его «Дневнике…» не только Литературный институт, но и события политической и культурной жизни, социальные катаклизмы постсоветской России.

К этому второму направлению относятся и дневники Владимира Коянто. Но в сравнении с дневниками Сергея Есина, у них есть существенный недостаток. У Есина – яркие портреты сотен известных и простых людей, огромный социальный охват, по сути, его дневники – это панорама, по которой спустя десятилетия будут судить о нашем времени. Взгляд Коянто замкнут на небогатом, хотя и интересном, мире северной камчатской культуры в ее советском и отчасти постсоветском изводе; в них наберется едва ли десяток портретов близких друзей автора. Впрочем, сравнивать масштаб полотен авторов, один из которых живет в центре империи, а другой на самой ее окраине, будет неправомерно. Другое дело – стиль. Стилистически авторы дневников тоже отличаются. Сергей Есин внимателен к нюансам и дерзок, он не боится жестких оценок, щедро бросает глубокие мысли, постоянно ёрничает, демонстрируя ум и остроумие. Стиль Владимира Коянто розовато-добродушный, а подчас и пафосный, но пафос этот на пустом месте. Значимая примета его стиля – наивная риторика».

Теперь, когда я потешил свое тщеславие, должен сказать, что больше всего меня обрадовала просто восторженная рецензия на моего ученика Сережу Самсонова, у которого в «Эксмо» в 2008 году вышел роман «Аномалия Камлаева». Кстати, Самсонов вошел и в короткий список Нацбеста. В связи с этим вспоминаю некое высказывание уволенного мною из института Жени Шишкина о моей школе – дескать, где известные ученики, знаменитые писатели. Будут.

И последнее. Конечно, меня радует оценка Чередниченко моих дневников, но как старательно расставлены по работе и другие литинститутские имен – В. Гусев, С. Казначеев, С. Федякин, и вот тут же и я.

24 мая, воскресенье. Приехал в Москву в четыре часа, а к семи уже надо было быть на Новом Арбате, где сейчас дает представление «Геликон-опера». Конечно, если бы это было бы что-то другое, то, наверное, я бы предпочел остаться на даче и уехать часов в семь или даже восемь. Но билеты сейчас так дорого стоят, что опера для многих почти закрыта. Да и случай был уникальный: во-первых, это был поздний Верди – «Фальстаф», опера, которую я и не знаю, и не очень понимал всегда шекспировского Фальстафа, а во-вторых, пел Форда, а это одна из главных ролей, Паша Быков, только что вернувшийся со стажировки в Америке. А потом, какое это блаженство слушать оперу или смотреть спектакль с первого ряда.

Как сильно за жизнь меняются вкусы: раньше – «Риголетто», «Травиата» ясные и затрепанные до последней ноты шедевры. Там все ясно и все сразу, без особых раздумий ложится на сердце. Они поют, а ты за певцами повторяешь слова и мелодию. Здесь все по-другому, но так подлинно, с таким желанием рассказать не столь аффектированные, но все равно жизненные истории, что задыхаешься от того, с каким мастерством и объемом это сделано.

Мне кажется, что опера за последнее время сильно изменилась. Из помпезного, табельного действия с песнями и танцами превратилась, как она и была раньше в Италии, в представление, в историю, в рассказ с музыкой, которая говорит, правда, еще больше, чем слова. В отличие от предыдущего спектакля, который я слышал и видел здесь же в «Геликон-опере» о Григории Распутине, здесь все живо, нарядно и по-настоящему весело. Во-первых, сам Фальстаф не гора жира, что-то вроде поющего Яншина, а веселый, крепкий, с пузцом парень. Все другие актеры тоже ему под стать. Замечательный художник, сумевший для небольшой сцены создать занятные декорации, где условность совершенно не мешала плотскому и натуральному. Еще с первого раза я почти влюбился в их великолепного молодого дирижера Константина Чудовского – и элегантно, и точно, и мощно. Паша оказался великолепным артистом и пел хорошо.

Сразу после возвращения в Москву сел читать вырезки, которые, как обычно, положил мне в почтовый ящик Ашот – знает, что мне класть. Во-первых, два «скандала». Один – продолжение гитисовского – это о дне, проведенном Шерлингом в учебном заведении. «Уволил проректоров, затребовал себе печать и документы (некоторые потом были найдены на помойке) и приказал установить в институте селекторную связь». И, наконец: «Покинув пост ректора, Юрий Шерлинг «скоммуниздил» ключи от сейфа, где спрятана печать РАТИ, и многие документы. РАТИ получила официальное разрешение взломать сейф». В этой цитате есть улов и для Левы Скворцова: вряд ли раньше слово, взятое в кавычки, ранее употреблялось в каком-либо печатном органе. Кстати, «в связи с досрочным прерыванием контракта» Шерлингу заплатили 180 тыс. рублей. Второй скандал связан с Третьяковкой – это опять в сторону любимого учреждения нашей интеллигенции. «Очередной скандал начинается в Министерстве культуры. Его вызвало письмо директора Третьяковской галереи Валентина Родионова, недавно объявившего о своей отставке. Господин Родионов обвинил министра Александра Авдеева в том, что тот вынуждал его уйти с поста директора».

И еще новости: Мосгорсуд отказался удовлетворить кассационную жалобу адвокатов Марлена Хуциева, и он снова стал «простым режиссером», а не новым председателем Союза кинематографистов. На 86-м году умер Александр Межиров. Я его очень неплохо помню, он профессорствовал в Лите. В заметке по поводу его смерти есть такая фраза: «Несмотря на официальное признание, Межиров никогда не стал полностью советским поэтом. Его ценили в кругах писателей-диссидентов – за его цинизм умного человека, за отдельную от советского литературного большинства позицию». Такой он молодой и такой вдохновенный на снимке!