Штиммера шатнуло. Уж он-то отлично знал, что эти молодцы умеют расправляться не только с партизанами и коммунистами. Немцы, попавшие в их руки и в чем-нибудь подозреваемые, никогда не могли обижаться, что им там мало уделяли внимания. Вытерев вспотевший лоб платком, Штиммер умоляюще посмотрел на полковника:

— Господин полковник!..

— Я полагаю, — как можно мягче сказал фон Зиммер, — что вам лучше побеседовать с Моренцем, Штиммер. Хайль Гитлер!

Капитан Моренц считал себя прекрасным психологом. Чтобы развязать язык человеку, думал он, не надо прибегать к словесным выкрутасам, как это приходится делать геббельсовской армии. Одно дело молоть вздор насчет того, что немцы человеколюбивы, и другое — выворачивать кого-нибудь наизнанку. Разговоры здесь помогают мало. Авторитетные специалисты по этим вопросам утверждали, что в гестаповском «чистилище» должен быть свой, особый метод. И капитан Моренц был вполне согласен с этим. Он давал полную волю своей фантазии. Он непрестанно искал и подбирал новые ключи к человеческим натурам. Считая себя больше психологом, чем палачом, Моренц вел систематические наблюдения за своими жертвами, записывал эти наблюдения, анализировал свои записи и искал, искал новое... Его «мемуары» были разбиты на несколько разделов. Когда немецкая армия вторглась на Украину, в журнале Моренца появился первый раздел: «Партизаны». Ровным, аккуратным почерком тогда еще малоопытный Моренц писал:

Когда к нему привели первого партизана — пожилого украинца, подпалившего хату, в которой разместились немецкие солдаты, Моренц подготовился к этой встрече заранее. Как только к нему ввели связанного партизана, гестаповец вскочил со скамьи и набросился на него. В одной руке Моренц держал шомпол, в другой пистолет. Не говоря ни слова, он толкнул украинца к каменной стене подвала, ударил его по лицу шомполом и поверх головы выпустил несколько пуль. Подвал наполнился дымом и пылью разлетевшейся штукатурки. В ушах стоял звон от выстрелов. В ту же секунду двое подчиненных Моренца ворвались в подвал и, прикрепив веревку к крючку в потолке, накинули петлю на шею партизана. В довершение всего один солдат поднес к самому лицу партизана раскаленный уголь. Другой резким движением затянул на шее партизана петлю...

Эффект, по мнению Моренца, был поразительным, В такой обстановке, думал гестаповец, не выдержали бы нервы самого дьявола. Сам сатана был бы и запуган, и оглушен. Оставалось одно: внезапно подать надежду.

Моренц, как волшебник палочкой, взмахнул шомполом, и сразу исчезли и веревка, и щипцы с углем, и пистолет. Партизана подтолкнули к Моренцу, и тот, скорчив гримасу улыбки, сказал:

— Немцы будет тебе прощать и подарить жизнь... Где есть партизаны?

Украинец, среднего роста человек с глубоко сидящими карими глазами, некоторое время молча смотрел на гестаповца и вдруг громко, баском, рассмеялся:

— Ха-ха-ха! Ну и комедианты! До чого ж прытки хлопци! Як тии клоуны, шо в цирку! Ха-ха-ха! Стрильбу виткрылы, из грубы огонь тягнуть. Прямо як у того чорта в пекли. На ура взяты надумалы.

И, громко сплюнув под ноги, он растер плевок ногой и замолчал.

После нескольких таких неудачных опытов Моренцу пришлось внести поправки в графу «Психологическая обработка». Он вычеркнул слова «эффективное запугивание» и рядом сделал пометку:

Вслед за этим в записках Моренца появился раздел «Большевики». К этому времени капитан уже обогатился некоторым опытом, но сколько он ни искал новых формул, посредством которых он мог бы разговаривать с этими людьми, ему пришлось признаться самому себе, что успехи его не блестящи. Идя на компромисс с самолюбием, гестаповец решил разрабатывать этот раздел не спеша, по мере накопления материалов. В конце записей стояло: «Русские». Когда гитлеровская армия стала испытывать чувствительные удары советских войск и на русской земле вырос лес деревянных крестов, увенчанных стальными касками, в разделе появились графы: «Неблагонадежные», «Дезертиры», «Подозрительные» и т. д. К этим графам у Моренца были надежные, проверенные временем ключи. Тем не менее он, испытавший немало разочарований и потерпевший не одно поражение, отказался теперь от многих своих формул и разрабатывал новую «теорию индивидуальной обработки».

— Все дело в личности! — восклицал гестаповец. — Человек на человека не похож, и, прежде чем вывернуть наизнанку какого-нибудь типа, надо узнать его психологию. Там, где одного следует только пристукнуть по затылку, другому необходимо пустить кровь и сделать из его пяток мясо-костную муку.

Психологию Штиммера Моренц знал. Себялюбивый выскочка, подхалим, папенькин сыночек, бахвалящийся тем, что его тупоголовый папаша не просто Штиммер, а фон Штиммер, — вот кто такой этот лейтенантишка.

Моренца бесило, что эта комендантская крыса, пользуясь своим положением, кладет солидные куши себе в карман, в то время как он, капитан Моренц, истрепавший нервы с партизанами и подпольщиками, пользуется только случайными «находками» в квартирах при обысках. На дельце с рыбной ловлей Моренц поглядывал не так, как его бывший начальник Мауэр. Тот довольствовался, наверно, куском жареной рыбы, Моренц же видел в этом предприятии ничто более солидное. Недаром Штиммер поставил на шхуну своего представителя... Что ж, настало время, когда можно и поговорить по душам с мальчишкой. Кроме всего прочего, Моренц не намерен иметь неприятности по службе из-за комендантского крысенка. Каждый должен отвечать за свои дела сам, так сказать, индивидуально.

Штиммера поместили в узкую комнату с отдушиной в стене вместо окна и с цементным полом. Ни кровати, ни стола, ни табурета. С каменного потолка падали капли какой-то вонючей слизи. В углу комнаты, на деревянной подставке, находилась коптилка, бросающая мутно-желтые полоски света. Закрывая за собой дверь на ключ, рослый гестаповец коротко сказал:

— Капитан Моренц передал, чтобы вы обождали в этой комнате.

Штиммер взглянул на часы: четверть четвертого. Лейтенант принялся ходить взад и вперед, останавливаясь иногда перед выцарапанными на стенах надписями. С трудом разбирая русские буквы, Штиммер читал: