Шрифт:
Вот чем, должно быть, отчасти объясняется его молчание. Его скорее всего отправили в США неожиданно, в одночасье, он вряд ли успел толком подготовиться. Я могла себе представить его встречу с родиной после шести лет на иракском фронте – и встречу с родными, ошеломленными его новой комплекцией.
Бедняга Мелвин, надо думать, погряз в депрессии. Драма потерпевших крушение на жизненном пути в том, что, вместо того чтобы открыть душу людям, они замыкаются в своем страдании, и нипочем их оттуда не выманить. Конечно, напиши мне Мелвин об этом, я ничем не смогла бы ему помочь. Но, по крайней мере, он смог бы выговориться, если считать переписку разговором; исповедь спасительна.
А может быть, Мелвин Мэппл нашел в Балтиморе старых или новых друзей и я больше ему не нужна. Я ему от души этого желала. И все же мне хотелось по крайней мере проститься с человеком, который некоторое время что-то значил для меня.
Надо было найти верный тон. Упрекать его – это мне бы и в голову не пришло: каждый волен молчать. Я сама не терплю, когда меня корят за долгое молчание, и признаю за моими знакомыми право не отвечать на мои письма. С другой стороны, могу ли я скрывать, что мне его не хватало?
Если что-то не пишется, есть только один способ справиться с этим: садись и пиши. Нужные и верные мысли приходят только в процессе.
Дорогой Мелвин Мэппл,
Некий Говард Мэппл сообщил мне, что Вы вернулись на родину, и дал Ваш адрес. Какая радость получить известие о Вас! Признаюсь, я немного тревожилась, но вполне понимаю, что, в силу внезапности отъезда и потрясения от встречи с родиной, у Вас не было ни времени, ни душевных сил, чтобы написать мне.
Когда это будет возможно, может быть, черкнете мне письмецо? Я очень хочу знать, как Вы живете. После нескольких месяцев нашей переписки Вы не чужой для меня человек. Я часто думаю о Вас. Как поживает Шахерезада?
Ваш друг
Амели Нотомб
Париж, 15/01/2010
Я заклеила конверт; мне казалось, что я не отправляю письмо, а бросаю бутылку в море.
Я имею обыкновение отправлять в мусорную корзину гадости, которые мне пишут. Письмо Говарда Мэппла я, однако, сохранила: оно заинтриговало меня, хоть я и понимала, что все это могло иметь вполне безобидный смысл. Кому, как не мне, знать, что в письмах пишут иногда, мягко говоря, странные вещи, которые ровным счетом ничего не значат. Люди в большинстве своем почему-то боятся произвести приятное впечатление и любят напустить туману.
Ответа от Мелвина все не было. Должно быть, армейская почта работает лучше американской. Я поймала себя на том, что все время нахожу солдату оправдания. А ведь это я, между прочим, отыскала для него художественную галерею, не говоря уж о том, что добросовестно исполняла роль наперсницы. Моя снисходительность меня погубит.
Я даже не сразу заметила в тот день самый обыкновенный конверт со звездно-полосатой маркой. Глаза у меня полезли на лоб, когда я его вскрыла:
Дорогая Амели,
Я твердо решил больше не писать Вам. Ваше письмо меня ошеломило: как Вы можете не держать на меня обиды? Я-то ожидал упреков, а то и чего похуже. Неужели Вы еще не поняли, что я не заслуживаю Вашей дружбы?
Искренне Ваш
Мелвин
Балтимор, 31/01/2010
Я немедленно написала ответ:
Дорогой Мелвин,
Какое счастье получить от Вас весточку! Пожалуйста, расскажите мне, как Вам живется дома. Мне Вас не хватало.
Ваш друг
Амели
Париж, 6/02/2010
Отправив это письмецо, я еще раз перечитала короткую записку солдата. Впервые он обратился ко мне только по имени и так же подписался своим. Я последовала его примеру. Почерк его изменился. Отчасти поэтому я не сразу обратила внимание на конверт. Бедняга Мелвин, возвращение на родину, должно быть, сильно на него подействовало: он занимается самобичеванием, держит ручку иначе, чем прежде, и т. д. Я правильно сделала, что обошла это молчанием в своем ответе: лучшей реакции быть не может. Он поймет, что это не имеет никакого значения.
Я представила себе, что ему пришлось пережить за последние месяцы. Представила идиотов, которые, увидев, как он разжирел, говорили: «Ну что, старина, этот опыт пошел тебе впрок, не иначе? С голоду ты там точно не умирал». Мерзавцев, ставивших ему в вину позорное поражение в войне, – ему, последнему винтику в этой машине. Как гадки бывают люди, когда травят несчастного человека! Сами они там не были, ничего не видели, ничего не знают, но имеют собственное нелестное мнение и не отказывают себе в удовольствии высказать его тому, кому и так не сладко.
Второе письмо из Балтимора:
Дорогая Амели,
Знай я, что Вы за человек, ни за что бы не стал Вам писать. Как же я ошибался на Ваш счет! По Вашим книгам я представлял Вас этакой железобетонной, циничной дамой, которую не проведешь. А Вы, оказывается, простая, душевная и нисколько не зазнаётесь. Сказать не могу, как я на себя зол.
Я ведь очень скверно с Вами поступил. Водил Вас за нос с самого начала. Я никогда не был в Ираке и вообще не служил в армии. Мне просто хотелось заинтересовать Вас. Я безвылазно живу в Балтиморе, и у меня нет других занятий, кроме как есть да сидеть в Интернете.
Мой брат Говард – военный, это он служит в Багдаде. Много лет назад я помог ему заплатить долги, после того как он неудачно съездил в Лас-Вегас. Он остался должен мне изрядную сумму и только поэтому согласился переписывать мои электронные письма и отсылать их Вам. А Ваши ответы он для меня сканировал.
Я не думал, что мой обман зайдет так далеко. Собирался послать Вам одно-два письма, не больше. Я не ожидал от Вас такого энтузиазма – да и от себя тоже. Очень скоро наша переписка стала главным в моей жизни – надо ли говорить, как она бедна событиями? Я чувствовал, что просто не могу сказать Вам правду. Так могло продолжаться до бесконечности. Этого я и хотел.
Я предвидел, что рано или поздно Вы попросите у меня фотографию. Поэтому я заранее послал Говарду снимок, на котором вы могли лицезреть во всей красе мой тяжелый случай. Тогда мне и в голову не могло прийти, что я позирую для бельгийской галереи. Не могу выразить, как я Вам за это благодарен, Вы оказались так великодушны, что совесть стала мучить меня еще сильней. А потом этот господин Куллус захотел получить мое фото в военной форме – и вот тут-то я влип.
Я, правда, опять понадеялся на брата, спросил, не достанет ли он форму размера XXXL. Но тут Говард как с цепи сорвался. Заявил, что работал на меня не задарма, а по 5$ за страницу (я и понятия не имел, что он ведет учет) и больше, мол, ничего мне не должен. Еще добавил, что мои бредни ему уже поперек горла, блевать тянет от всей этой чуши, которую приходится переписывать, а Вы, верно, полная дура, если мне отвечаете. Короче, на него я больше рассчитывать не мог.
Вот почему я перестал Вам писать. А ведь мог бы и дальше Вас морочить той же сказкой. Печатал бы письма на компьютере, а про форму наврал бы, что сжег ее – этакий символический жест, – когда вернулся в Балтимор. Но я замолчал, чтобы мало-мальски достойно закончить эту дурно пахнущую историю. Думал, будет лучше, если я останусь для Вас лишь воспоминанием и Вы решите, что возвращение в отчий дом ознаменовало для меня начало совершенно новой жизни.
Итак, я прервал отношения с Вами. Это было тем легче, что мой брат больше не пересылал мне Ваши письма; не знаю, сколько их еще было. Я скучал без нашей переписки, но твердо знал, что отныне должен молчать в наших с Вами общих интересах.
И вдруг, три недели назад, я получаю от Вас письмо. Непостижимо: Вы вышли на Говарда – и пишете мне без всякой обиды, так же дружелюбно, как и раньше. Неужели Вы до сих пор ничего не поняли? Чтобы рассеять Ваши последние иллюзии, я посылаю ответ, написанный от руки: пусть изменившийся почерк откроет Вам глаза на мой обман. И тут Вы добиваете меня: немедленно отвечаете радостным письмецом, как будто не видите ни одной из вопиющих несуразностей этой истории.
Успокойтесь, я вовсе не держу Вас за идиотку. Это прекрасно – до такой степени доверять людям. Но я чувствую себя скверно. Я понимаю, как это выглядит в глазах простых смертных: я Вас просто-напросто надул, да как успешно! Да, в глазах большинства людей Вы, уж извините, остались в дураках. А я ведь вовсе не для этого Вам написал. Вообще-то, для чего я Вам написал, я и сам не знаю.
Одно могу сказать наверняка: я хотел привлечь Ваше внимание. Ради этого стоило постараться. В Интернете я прочел, что Вы ежедневно получаете горы писем. Меня, человека, живущего в виртуале, это поразило: подумать только, письма чернилами на бумаге, Вы читаете их и сами постоянно пишете! Это показалось мне, как бы это сказать, таким… реальным. В моей жизни мало, очень мало реального. Вот почему я так отчаянно захотел, чтобы Вы со мной поделились. Парадокс в том, что мне, чтобы войти в Вашу реальность, пришлось исказить свою.
Вот чего я не могу себе простить: я Вас недооценил. Мне вовсе не нужно было врать, чтобы привлечь Ваше внимание. Вы точно так же ответили бы мне, скажи я правду: что я – жирный неудачник, прозябающий на складе шин при родительском автосервисе в Балтиморе.
Я прошу Вас меня простить. Если Вы не захотите, я пойму.
Искренне Ваш
Мелвин Мэппл
Балтимор, 13/02/2010