Дорогой Мелвин Мэппл,

Я не нахожу слов, чтобы выразить, как ошеломило меня Ваше последнее письмо. Отвечаю по горячим следам, что, думаю, не помешает мне позже обдумать его на трезвую голову.

Вы просите у меня прощения. За что мне Вас прощать? Прощение предполагало бы обиду. Но Вы меня ничем не обидели.

Я слышала, что для американцев ложь сама по себе – худшее из зол, если можно так выразиться. Но не забывайте, что я европейка: ложь для меня оскорбительна, только если кто-то может от нее пострадать. А здесь я не вижу пострадавших. Правда, американские солдаты мне бы наверняка возразили и, скорее всего, были бы правы. Но это меня не касается.

Люди сказали бы, пишете Вы, что я осталась в дураках. Я так не считаю. Я живой человек и вижу то, что у меня перед глазами. То, что Вы показали мне в Ваших письмах, – реальность, только иначе изложенная. Из Вашего ада Вы создали другой ад. И меня не волнуют возмущенные вопли правдолюбов, по мнению которых недопустимо сравнивать ужас иракской войны с ужасом жизни в ожиревшем теле, цитирую Вас, «прозябающем на складе шин при родительском автосервисе». Эта метафора, видимо, напрашивалась сама собой, а стало быть, имела для Вас смысл, и Вы испытали потребность призвать в свидетели человека, поразившего Вас своей приверженностью к традиционной почте. Увидеть Вашу историю написанной чернилами на бумаге кем-то посторонним, – только так Вы могли облечь ее в реальность, которой Вам так нестерпимо недостает.

«Вы точно так же ответили бы мне, скажи я правду», – пишете Вы. Этого мы знать не можем. Да, я бы Вам ответила. Точно так же? Трудно сказать. Ваша весьма смелая метафора хороша тем, что красноречиво показала мне всю беспросветность Вашей жизни. Напиши Вы все как есть, без прикрас, поняла бы я? Надеюсь.

Если это Вас утешит, могу сказать, что Вы – далеко не первый мифоман, обратившийся ко мне. Да Вы и не совсем мифоман, ибо Ваш вымысел осознан, и то, что Вы первый сами себя добровольно разоблачили, – тому доказательство. Мне пишут разные люди: одних я ловила на лжи с первого письма, других года по четыре не могла раскусить, а есть и такие, кому до сих пор удается вводить меня в заблуждение. Впрочем, повторюсь: к мифомании, если она никому не во вред, я отношусь совершенно спокойно.

Хочу также Вас поздравить: Ваша мистификация была столь блестящей, что, если бы Вы не признались, сама бы я никогда не смогла ее раскрыть. Браво. Каждый писатель – немного мошенник, так что я, как коллега коллеге, отдаю Вам должное. Когда бездарный мифоман шлет мне ложь, шитую белыми нитками, это меня удручает. Обман, как игра на скрипке, требует виртуозности: чтобы выступить с сольным концертом, мало быть просто хорошим скрипачом. Великим – или никаким. Низкий поклон Вам как большому мастеру.

Искренне Ваша

Амели Нотомб

20/02/2010

Дорогая Амели,

Ваше письмо ошеломило меня еще сильнее, чем, должно быть, изумило Вас мое. Не знаю, чего я ожидал, но уж никак не этого.

Ваша реакция, скажу Вам прямо, прекрасна. Единственный, кто, кроме Вас, в курсе моей лжи, – мой брат Говард. Но он отнюдь не разделяет – и это еще мягко сказано – Вашей толерантности. Когда я посылал ему электронные письма, которые он переписывал для Вас, в ответ каждый раз получал: «Ты больной на голову» и другие столь же изысканные выражения.

Поди пойми: Вы меня абсолютно ни в чем не упрекаете – и я именно поэтому чувствую себя виноватым. Я должен оправдаться, хоть Вам мои оправдания не нужны.

Все, что я Вам рассказал о моей жизни до 30 лет, – правда: я бродяжничал, жил без крова, бедствовал, а под конец и голодал. Но, когда дошел до края, подался не в армию – к маме с папой. Хуже унижения не придумаешь – вернуться к родителям в 30 лет, ничегошеньки в жизни не добившись. Мама купила мне компьютер – думала, бедная, что спасает меня. «Ты мог бы создать сайт нашего автосервиса», – сказала она. Как будто автосервису нужен сайт! Предлог был явно липовый. Но выбора у меня не было, и я взялся за дело. Оказалось, что у меня это неплохо получается. Вскоре стали поступать заказы от местных предприятий. У меня завелись деньги, что позволило мне покрыть долги Говарда.

Вот эта работа-то меня и погубила. Десять лет я много ходил и почти не ел – эти глаголы в одночасье поменялись местами: я усвоил образ жизни программистов, а они ногами пользуются редко и за работой непрерывно что-нибудь жуют. Вдобавок меня мучила мысль о том, что компьютер подарен мне для искупления прежних ошибок, и я, видно, переусердствовал: целый год просидел за монитором практически безотрывно. Вставал разве что поспать и помыться, а из комнаты выходил только к столу – опять есть. Для родителей я по-прежнему был оголодавшим чадом, вернувшимся в лоно семьи: они не замечали, что я толстею, да и я сам тоже. Может, я и смотрел на себя, принимая душ, но внимания не обращал. Когда я обнаружил катастрофу – да, именно так! – было слишком поздно.

Если есть недуг, который легче предупредить, чем излечить, – это ожирение. Заметьте, если у вас 5 кило лишних, даже 10 – ничего страшного. Понять в одно прекрасное утро, что сбросить надо как минимум 30 кило – это уже другое дело. А между тем, начни я тогда, еще мог бы выкарабкаться. Теперь у меня лишних 130 кило. У кого хватит духу похудеть на центнер с гаком?

Почему я не забил тревогу, когда обнаружил эти 30 лишних килограммов? В тот день у меня возникли серьезные компьютерные проблемы, которые требовали всей моей энергии и концентрации: нечего было и думать сесть на диету. Назавтра – то же самое, и т. д. Зеркало подтверждало вердикт весов: я растолстел. Но я говорил себе, что это не имеет значения: кто на меня смотрит? Я программист, живу на родительском складе шин, общаюсь только с компьютером, которому по фигу мой вес. В тренировочных штанах и футболке размера XXL его и видно не было. За столом ни отец, ни мама ничего не замечали.

Когда я пересек пешком Америку, как всякий уважающий себя последователь Керуака, мне довелось попробовать все нар котики, какие только можно раздобыть на больших дорогах и в пустыне, а их, скажу я Вам, немало. У дружков всегда найдется какое-нибудь зелье в кармане: «Share the experience» [31] , – говорят тебе, протягивая дозу. Я никогда не отказывался. Одни снадобья мне понравились, другие нет. Но даже если мне случалось крепко на что-то подсесть, это и отдаленно не сравнить с зависимостью, в которую превратилась для меня жратва. Когда по телевизору показывают кампании против наркотиков, я думаю: чего же все ждут, почему никто не выступит против нашего истинного врага?

Вот почему я никогда не смогу похудеть: моя зависимость от жратвы уже непреодолима. Нужна смирительная рубашка (XXXL), чтобы помешать мне есть.

Когда мой вес достиг 130 килограммов, мама сказала мне изумленно: «Да ты поправился!» «Не то слово, – ответил я, – разжирел». «Почему же я до сих пор ничего не замечала?» – воскликнула она. Да потому что я отпустил бороду, которая скрывала тройной подбородок. Побрившись, я увидел в зеркале незнакомое лицо – оно так и осталось моим.

Родители потребовали, чтобы я похудел. Я отказался. «Раз так, за стол ты с нами больше не сядешь», – заявили они. Так я стал толстяком-одиночкой. Я больше не видел ни отца, ни матери, и мне это было безразлично. Вот что, в сущности, самое ужасное: все безразлично, ничего не трогает. Пока не разжиреешь, думаешь: никогда, это же нестерпимо, – да, нестерпимо, но вот ведь терпишь как миленький.

Я вообще не вижу больше людей, кроме разносчика, доставляющего мне еду, которую я заказываю по телефону или через Интернет, а его моя комплекция не шокирует: наверно, он в Балтиморе видал и не такое. Грязное белье я бросаю в мусорный мешок, а когда он наполнится, выставляю его за дверь. Мать стирает, потом приносит мешок и ставит на то же место. Так ей не приходится меня видеть.

Осенью 2008 года я прочел статью об «эпидемии» ожирения, охватившей контингент американских солдат в Ираке. Сначала я подумал, что растолстеть должен был бы мой братец Говард, а не я. А потом поймал себя на мысли, что завидую толстым солдатам. Поймите меня: у них, по крайней мере, есть веский мотив. По статусу они вроде как жертвы. Найдутся люди, которые скажут, что это не их вина. Я завидовал им, потому что их кто-то мог пожалеть. Жалкие мысли, сам знаю.

Это еще не все. У их болезни есть история. И этому я тоже завидовал. Вы скажете, что у моей история тоже есть, – возможно, но я ее не помню. По жизни у моего ожирения была причина – но в моих мозгах случился какой-то разрыв причинно-следственных связей. Круглосуточная жизнь в Интернете создает ощущение полной ирреальности, так что вся пища, которую я пожирал месяцами, как бы не существовала вовсе. Я стал толстяком без истории и завидовал собратьям по несчастью, вошедшим в Историю с большой буквы.

Когда началась война в Ираке, меня призвали и комиссовали по причине ожирения – уже! В ту пору я радовался, что вовремя растолстел и посмеивался над своим идиотом-братцем, который отправился прямиком в пекло. А я продолжал существовать в небытии за компьютером: восьми лет будто не было, ничего не сохранилось от них в моей памяти, но и забыть их так просто я не могу, потому что они осели на мне сотней с лишним килограммов. Потом я прочел статью об ожирении солдат. А потом появились Вы.

Это совпадение – я почти одновременно наткнулся на статью и узнал о Вашем существовании – и подвигло меня на обман. Писательница, отвечающая читателям традиционной почтой на бумаге, – уже одно это меня заинтриговало. Я заказал Ваши книги, переведенные на английский, и не могу объяснить чем, но они меня за душу взяли. Боюсь, Вы обидитесь: это ведь Ваш персонаж натолкнул меня на мысль о лжи – Христа, девушка из «Антихристы».

Эта новая интерпретация моего ожирения вдруг показалась мне спасительной. Чтобы моя версия стала реальной, требовался гарант извне. Вы идеально подходили для этой роли: известная и отзывчивая. Не знаю, пошла ли переписка с Вами мне на пользу, одно могу сказать: мне это понравилось безумно, ведь Вы были порукой моей истории. Я, кажется, и сам всерьез поверил, что несу военную службу в Багдаде. Благодаря Вам я обрел то, чего у меня никогда не было: достоинство. Через Вас моя жизнь наполнялась сутью. В Ваших глазах я жил. Моя участь заслуживала Вашего внимания. После восьми лет небытия – какой всплеск эмоций, какая благодать! Пусть Ваши письма доходили до меня отсканированными – для меня они были такими потрясающе реальными.

Мне хотелось одного – чтобы так продолжалось вечно, но Вы попросили мою фотографию в военной форме. А вскоре, летом 2009-го, газеты всего мира сообщили об уходе наших войск. Говард, с его везением, попал в последнюю партию; он только на днях вернулся домой. Короче, когда я понял, что мой обман зашел в тупик, то не нашел иного выхода, кроме молчания.

Я уломал Говарда, и он переслал мне все Ваши письма. Какое это было чудо увидеть их – настоящие, на бумаге, – потрогать. Я распечатал мои послания, которые сохранил в архиве, и подшил в папку всю нашу переписку в хронологическом порядке. Знаете, как я назвал это досье? «Форма жизни». Это пришло само собой, инстинктивно. Я понял, чем были эти десять месяцев переписки с Вами для меня, не жившего почти десять лет, – иначе и не скажешь: благодаря Вам мне стала доступна форма жизни.

Эти слова в принципе подразумевают простейших, амеб и инфузорий. Для большинства людей их жизнь – малоприятное копошение под микроскопом. Для меня же, познавшего небытие, это все же жизнь, требующая к себе уважения. Я полюбил эту форму жизни и тоскую по ней. Переписка работала как размножение простым делением: я посылал Вам крошечную частицу живой материи, Вы читали, и она удваивалась, Ваш ответ ее еще больше умножал, и так далее. Благодаря Вам мое небытие наполнялось каким-никаким культуральным бульоном. Я купался в питательной среде наших с Вами слов. Есть наслаждение, которому нет равных: иллюзия смысла. Пусть смысл рожден из лжи, это ничуть не умаляет блаженства.

Наша переписка возобновилась после перерыва, равного ее продолжительности. Будет ли хорошо по-прежнему? Теперь, когда я говорю Вам правду, породит ли она форму жизни? Не уверен. Как Вы сможете впредь мне доверять? И даже если Вы по великодушию все еще на это способны, что-то сломалось во мне: я ведь никогда не забывал, что лгу, но как же мне нравилось верить в эту ложь, когда я писал ее. Вы писатель, для Вас это не новость. А я, неофит, до сих пор опомниться не могу: самым ярким событием в моей жизни был разделенный вымысел, автор которого – я.

Теперь мой вымысел разоблачен. Вы знаете печальную правду. Заключенный может бежать даже из-под самого усиленного надзора. Но нечего и помышлять о побеге, когда тюрьма – твое собственное заплывшее жиром тело. Похудеть? Не смешите меня. Во мне без малого 200 килограммов. Почему бы не разобрать египетские пирамиды, если на то пошло?

И вот я хочу спросить у Вас: буду ли я жить?

Искренне Ваш

Мелвин Мэппл

Балтимор, 27/02/2010

Дорогая Амели,

Вы приедете ко мне. О таком подарке я не мог и мечтать. Вряд ли Вы делаете это для всех Ваших корреспондентов, тем более для тех, кто живет так далеко. Да что я говорю? Знаю ведь, что я единственный, ради кого Вы летите через океан. Я тронут до глубины души.

И все же я спрашиваю себя, что такое в моем письме Вас на это сподвигло? Возможно, сам того не сознавая, я манипулировал Вами, давил на жалость, и мне немного стыдно. Но, в конце концов, что сделано, то сделано. И я рад.

Как я Вам уже сказал по телефону, я встречу Вас в аэропорту имени Рональда Рейгана. Знайте, что для меня это событие исключительное. Почти десять лет я не покидал Балтимор. Я говорю «Балтимор», а надо бы уточнить: я не покидал мою улицу. И даже теперь я не все сказал. Я вообще в последний раз вышел со склада шин в день президентских выборов, 4 ноября 2008-го: ходил голосовать за Обаму. К счастью, это было недалеко, в конце улицы. И все равно прогулка меня чуть не убила, я вернулся насквозь мокрый, как будто на дворе было жаркое лето. Идти трудно, но это еще полбеды: пот прошибает от любопытных взглядов. Да, эпидемия ожирения в Америке еще не отучила людей на нас таращиться. Не пора ли избрать президента весом 150 кг?

Короче, встретить Вас в Вашингтоне – это будет для меня целая экспедиция. Только не думайте, что я жалуюсь, этого еще не хватало, Вы-то ведь океан пересечете, чтобы повидать меня. Нет, я только хочу сказать, что вполне понимаю, какое это важное событие. Ничто на свете не может помешать мне быть 11 марта в 14:30 в аэропорту. У Вас есть мое фото, так что Вы меня узнаете.

Вы не уточнили, сколько собираетесь здесь пробыть. Хорошо бы подольше. Если захотите остановиться у меня, я уже попросил мать приготовить для Вас мою бывшую комнату.

Жду Вас.

Искренне Ваш

Мелвин Мэппл

5/03/2010