– Ну да, – подтвердил Ефим Аркадьевич, с пыхтением снимая брюки. Он выбился из утреннего ритма, и малейшая физическая нагрузка, с детства им нелюбимая, раздражала.

А Наташка уже демонстрировала результаты своих изысканий.

– Брюки – вот!

На диван шлепнулись дорогие штаны. Следом полетела модная рубаха, не требовавшая галстука – на «ошейник» Ефим Аркадьевич мог согласиться, только имея перед супругой уж очень серьезные провинности.

– Носки осталось найти приличные.

В поисках носков жена наклонилась к нижнему отделению. Ее и без того симпатичная фигура стала от этого еще более привлекательной.

– Эти нормальные, но один с дыркой. А эти непарные. Давно надо бы здесь разобраться, – упредила Наташка возможные упреки отчаянно торопившегося мужа.

Теперь она тоже заспешила, чуть не с головой уйдя в носочно-чулочное отделение шкафа.

Хотя слово «тоже» слегка устарело, ибо Ефим Аркадьевич уже пристально вглядывался в обнаженные ноги супруги. И не только ноги – от неудобной позы Наташкин короткий халатик здорово распахнулся.

– Эти пойдут? – обернулась она к мужу, держа в руке носки и еще не разогнувшись. – А как же червяки?

Это была ее следующая фраза. Она же на некоторое время – последняя.

– …Ты – псих, – отдышавшись, наконец сказала жена. – Каким был, таким и остался. Всегда невовремя.

– Отказала бы, – засмеялся Береславский, почему-то вспомнив их первую, теперь такую давнюю, встречу. – Сколько бы нервов сэкономила.

– Это точно, – теперь уже рассмеялась Наташка, не торопясь натягивая на еще вполне стройные ноги колготки. – Иди уже, труженик! Ты только что сильно опаздывал.

– Я уже снова сильно опаздываю, – сказал Ефим Аркадьевич и, как всегда, забыв на прощанье поцеловать супругу, покинул квартиру.

– Вот гад, – сказала Наташка вслед любимому. Ей так всегда хотелось внешних, «сериальных», проявлений любви, над которыми столь злостно измывался ее благоверный!

Впрочем, это был ее гад. Собственный. Один – и на всю жизнь.

А Ефим Аркадьевич уже выезжал из подземного гаража (выросло наконец благосостояние советских трудящихся), направляя нос длинного авто к работе.

Настроение сразу упало.

Не то чтобы работа была противна, вовсе нет. Агентство «Беор» со всеми его обитателями, начиная от друга-совладельца-директора Сашки Орлова, были вполне симпатичны Ефимову сердцу. Но напрягали две вещи.

Первая – не по важности, а по простоте объяснения – материальная. Малый бизнес, каковым, несомненно, являлся «Беор», перестал быть прибыльным.

То есть прибыль даже не упала, но и не выросла, оставшись в прежних пределах. Выросли только обороты, причем в разы, и, соответственно, бизнес-риски: раньше месячное само существование «Беора» стоило в баксах тысяч пять, сегодня – во много раз больше. А стало быть, если прежних резервов Сашки и Ефима хватило бы на полгода кризисной работы их предприятия, то нынешних, даже слегка возросших – на неполных два месяца.

Что говорить, его теперешнюю действительно хорошую квартиру, хоть и в спальном районе, на сегодняшние доходы он бы купить не смог. Цены-то как подскочили! Получается странный фокус: в бизнесе чуть ли не с его российской реинкарнации, а денег на новую квартиру нет так же, как и в Ефимов инженерно-советский период. Чудеса просто…

Конечно, Ефим не валил все на текущую действительность. У многих коммерсантов дела шли хорошо. Но в основном у тех, кто работал для конечных покупателей, то есть для частных лиц, у них-то в последнее время деньги очень даже имелись. Отлично развивались дела и у государственных мужей всех рангов, у которых деньги отродясь не переводились.

Что же касается небольшого, но реального производственного предпринимательства, то здесь все обстояло неважно.

Нефть позволила поднять зарплаты бюджетникам. Чтоб соревноваться с ними, начали расти зарплаты в частном секторе. При этом производительность труда отставала от роста зарплат в разы. Заколдованный круг, который умные люди давно назвали «голландской болезнью», или «проклятьем ресурсов»: если есть источник с нефтью (углем, асбестом, гуано, тюльпанами…) и его достаточно для хорошей жизни страны, то это предвещает колоссальные несчастья в будущем: ведь у правителей нет никаких стимулов к реформам и обновлению – им и так хорошо. Кстати, голландская болезнь, вовсе не тюльпанная, как многие думают. Проклятье Голландии заключалось в полезном ископаемом, содержавшем удобрения, которое было настолько востребовано в средневековой Европе, что народ за пару поколений жирования на халявном ресурсе растерял навыки, нарабатываемые веками. И веками же потом восстанавливаемые.

Но и это не все. Была еще проблемка, в которой Ефиму Аркадьевичу – даже себе самому – признаваться не хотелось. Даже две проблемки. Хотя корень – один.

Ленив стал Ефим Аркадьевич. И, по большому счету, сыт. Есть одна машина – второй не надо. Есть одна квартира – зачем вторая? Есть один миллион в резерве (пусть даже рублей) – неохота корячиться за второй. Короче, не бизнесмен он по сути. А так, случайно примкнувший, по причине тотальной бедности начала девяностых.

Вторая же проблемка заключалась в том, что леность господина Береславского имела свои, крайне специфические, оттенки. Скажем, ухлестнуть за приглянувшейся женщиной не лень никогда. («Или почти никогда», – не вполне радостно, зато честно, додумал Ефим Аркадьевич: в последние лет пять он не всякий раз доводит дело до логического конца, порой ограничивается игривыми мыслями. А раньше было не так: как говорится, в любую погоду, в любую сторону. Как Российские железные дороги. «Хороший слоган, – мысленно одобрил сам себя рекламист Береславский. – Сравнить РЖД с сексуально озабоченным представителем мужского пола».)