— Послы?

Озадаченный Ламах поднялся, сел, задумчиво почесал оголенную макушку.

Случись нападение, мозг архонта сработал бы тотчас же. Постоянные набеги соседей стали для херсонеситов настолько привычным явлением, что постепенно привили безотчетное побуждение, не раздумывая, сразу, едва только разнесется весть об опасности, хвататься за оружие и стремглав бросаться к городским стенам. Оборона Херсонеса для его обитателей — повседневное, будничное дело, как и труд, еда, отдых.

Но зато им трудно с ходу определить свое отношение к такому, быть может не очень редкому, но всегда значительному событию, как прибытие иноземных послов. Слишком тонко, хлопотливо, утомительно… Надо поразмыслить.

— Дева! — Ламах со злостью взъерошил на висках седые волосы. — Не жди добра от этаких гостей. Разве мало плохого видит Херсонес? К чему еще новая беда? Слушай, Зиф. Скоро вечер. Поздно. Объяви боспорянам — мы не можем принять их сегодня. Пусть ночуют на судне. Чтоб никто не сходил с триеры. Удвой ночную страну. Ни один чужак не должен проскользнуть в город. Кто знает, что у них на уме. Я отдохну до заката, потом соберем членов Совета, поговорим и решим, что делать. Согласен? Ступай,

— Бегу.

Утром Ламах долго копался в сундуке, раздумывая, во что бы одеться.

Не доверяя вороватым слугам, он сам вытащил и перетряхнул застиранные хитоны и выцветшие хламиды, пока не отыскал лучший наряд: мало поношенную, короткую, до колен, шерстяную тунику, пару добротных сандалий и новый плащ из толстого ворсистого сукна.

Глянув на чистые, тускло поблескивающие подошвы обуви, архонт сокрушенно покачал головой:

— Обдерутся о камень. И плащ запылится. Только добро испортишь.

Но что поделаешь? Совет постановил — не ударить лицом в грязь перед кучкой недоброжелательных гостей.

По улицам бегал глашатай. Он призывал граждан Херсонеса одеться почище, есть, пить, веселиться, показывая довольство и благополучие. Самый бедный херсонесит, понимая важность происходящего, натягивал наименее рваный хитон, доставал из погреба заветный кусок овечьего сыра и последний кувшин дешевого кислого вина. Пусть видят прихлебатели Асандра — народ Херсонеса еще не утратил вкуса к солнцу и песне.

У Восточных ворот раздался звон тимпанов, засвистели флейты.

К Дворцу Совета медленно двинулась процессия.

Впереди, положив на плечо лавровый жезл с парой серебряных змей, чинно выступал Поликрат. Следом важно шествовала группа пантикапейских вельмож, блиставших роскошью полуварварского убранства. За ними в разнобой вышагивала толпа сильных рабов — скифов, сарматов и маитов, несших на мускулистых бронзовых плечах корзины, тюки и сосуды. Процессию замыкал небольшой отряд хорошо вооруженных боспорских воинов в чешуйчатых панцирях и яйцевидных шлемах.

Солдаты херсонесского ополчения, выстроившиеся цепью по обе стороны улицы, еле сдерживали напор возбужденного народа. Такое количество людей не могло уместиться в тесных улочках города, и население Херсонеса разместилось на крышах домов. Цветы. Крики. Грохочет бубен. Звучит песня…

«Фу ты, какое великолепие! — с ядовитой усмешкой сказал себе глашатай Поликрат, не меняя, однако, торжественного выражения лица. — Почему люди, пока каждый сам по себе — люди, а как сгрудятся вместе, превращаются в стадо восторженных ослов?»

Процессия остановилась на площади у Дворца Совета.

В отличие от Пантикапея и других эллинских поселений акрополь — «высокий город» Херсонеса, расположенный на вершине холма в восточной части мыса, не был огорожен стеной, хотя раньше, много лет назад, и служил крепостью; нынче главная крепость утвердилась на юго-востоке, у конца Большой бухты, акрополь же, где стояли храмы, служил местом народных собраний.

Посланцев боспорского царя встретил у широкого, украшенного колоннадой входа во дворец стратег Зиф. Поликрат сделал шаг вперед и поднял над головой жезл:

— От имени его величества Асандра, друга римлян, единодержавного правителя Боспорского государства!

— От имени Херсонеса! — зычно ответил Зиф, взмахнув жезлом в свою очередь и не забыв при этом пытливо взглянуть в желтые глаза боспорянина.

Флейтисты заиграли громче.

Ламах, грузно подавшись грудью вперед и широко расставив толстые ноги с несколько плоскими ступнями, как бы заходящими издалека одна за другую и повернутыми носками внутрь, неуклюже, по-мужицки, сидел, ожидая гостей, в открытом дворе на просторной деревянной скамье.